Олег Куваев – Через триста лет после радуги (страница 40)
Хирург снял марлевую повязку. Лицо его было усталым и хмурым. Он снял у раковины перчатки, с сомнением оглянулся на Ивакина, укутанного в гипс и бинты. Тренер спал в вестибюле в кресле. Вышла женщина в белом халате.
— Товарищ Шульманов, — позвала она. — Товарищ тренер.
Никодимыч поднял голову. Шрам на лице его налился кровью и резко краснел. Глаз вопрошающе, с готовностью ко всему смотрел на женщину.
— Все кончилось.
— Как?
— Ребра и нога заживут. Удивительно крепкий юноша. Но сотрясение мозга…
…Сашка открыл глаза. Возникло пятно. Потом из этого пятна вырисовался похудевший, заросший седой щетиной тренер.
— Очнулся?
— Та-ак! Крепко я, Никодимыч? Ничего не помню.
— Бредил ты. Круглые сутки.
— Что бредил?
— Песни какие-то пел. Команды кричал. А сегодня все про дневник. Так наизусть и шпарил. Что это ты?
— А-а! Это дневник одного человека. Он розовую чайку искал. Пропал без вести.
— Далась тебе эта птица. Ну я понимаю про космос. Ребята говорили, на Венеру собаку послали.
— Кто это сказал, Никодимыч?
— Не помню. Гаврюхин, кажется.
— Скажи, что я ему голову оторву, когда встану.
— За что голову?
— Чтобы тебя не дурачил.
— Я не сержусь. Он парень старательный. Медали знаешь кто взял?
— Кто?
— По спуску Габридзе. Большую Шаганов.
— Га-абридзе! Что у меня, Никодимыч?
— Расшибся маленько. Обычное дело.
— Чувствую, сильно расшибся. С тобой бывало?
— Неоднократ-но-о. Я тебя вылечу, Саша. Только пусть гипс снимут. Я, знаешь…
— Что-то ты хвастаться стал, Никодимыч.
— Старею, наверно. А что за птичка, про которую ты говорил?
— Есть, Никодимыч, такая. Знаешь, что Нансен сказал про нее?
— Беспокоюсь я, Саш. Я Брайнина Николая Михайловича спросил и Кротову Федору Панкратьевичу звонил, у Григорьева тоже осведомлялся. Говорят, не слыхали. Ты не того… Саша?
— Думаете, шарик за ролик?
— Не скрою… — с затруднением сказал Никодимыч и испытующе глянул на Сашку. — Может, не спрашивать?
— Нет, Никодимыч. То есть да. Тебе можно спрашивать. Блажь у меня. В детстве еще началось. В деревне.
В один из дней поздней весны или раннего лета по обрыву к реке сбежали мальчишки. Они разделись и лежали на песке голышом, белотелые после долгой зимы, с заросшими «зимним» волосом головами. Мальчишек было трое: губастый здоровяк Мишка по кличке Абдул, худенький, щуплый Сашка Ивакин и тихий ленинградец Валька, которого за деликатную тихость характера звали Валькой Сонным.
Мальчишки лежали на песке и смотрели в светлое весеннее небо.
— Хорошо бы плот построить, — сказал Сашка, — и плыть, плыть по реке. До самого моря.
— А есть чего будешь? — практично спросил Абдул.
— Из дома вначале взять. А на море можно стать моряком.
— У нас в Ленинграде моряков много было, — сказал мечтательно Валька. — Идешь по улице, и все моряки… моряки. В бескозырках. С ленточками. И корабли. Настоящие.
— Ты, Абдул, хочешь в моряки?
— Нет, — ответил Абдул. — Я в ремеслуху пойду. Как брат.
— А ты, Саш?
— Я в путешественники подамся. Я книжку достал. Про Южную Африку. Ух ты! Знаешь, Сонный, там эти…
— Какой из тебя путешественник, — сказал Абдул. — Там по скалам лазить надо, по отвесным горам. И вообще…
— Научусь.
— Нет. Ты слабак.
— Хочешь, в школу залезу?
— Зачем?
— Ну, «поджиги», что диреша отнял, заберу обратно.
— Заперта школа.
— Так залезу.
— Слабо тебе, Сашка, — пренебрежительно усмехнулся Абдул, цыкнул на песок сквозь дырку в зубах.
…Двухэтажная деревянная школа в селе была выстроена в земские либеральные времена. С одной стороны она выходила на тихую сельскую улицу, с другой к ней примыкал одичавший разросшийся парк.
Тетка Авдотья, школьная сторожиха, стояла посреди улицы и звала невесть куда исчезнувшего внука Петьку.
— Демон, чистый демон, — ругалась тетка Авдотья.
В кустарнике позади школы прятались Валька Сонный и Абдул. Он крепко держал Петьку-демона.
— Сиди тут. Пусть бабка Авдотья тебя дольше на улице ищет, — объяснял Абдул. Петька молча и яростно вырывался.
Сашка по водосточной трубе лез на второй этаж. Труба была ржавая. Она скрипела и колебалась. Куски ржавчины, известки и выкрошенного кирпича падали на траву.
— Слазь! Слазь обратно, — отчаянным шепотом умолял его Валька.
Перед карнизом Сашка передохнул. Теперь было главное: по узкому, в ладонь, карнизу пройти к окну.