Олег Измеров – Задание Империи (страница 87)

— Потрясающе. В прямом смысле можно спать спокойно.

— Более того. Школьные программы пересмотрены, и теперь одно из главных требований как к школе, так и к семье — воспитание уважения к закону. Для этого учителям и родителям помогают специальные психологи. Босс планирует сэкономить пять или шесть миллиардов долларов в год за счет уменьшения расходов на расследование преступлений и суды, потому что преступности будет меньше. Представляете — шесть миллиардов! Эти деньги дополнительно пойдут на искоренение болезней, и на это администрация Босса уже направила большие средства, причем не столько на лечение, сколько на предупреждение. Мы объявили войну болезням, мы планируем полное истребление микробов и полный разгром главных причин, порождающих массовые болезни, включая безумие: разгром нищеты, голода, наготы. Богатство нации надо считать по отсутствию в ней бедных!

— Хорошая идея! — воскликнул Виктор, а про себя подумал: «Тогда бы при Брежневе американцы точно нам завидовали».

— Теперь у нас минимум — две с половиной тысячи долларов в год на семью при тридцатичасовой рабочей неделе кормильца. Ведь бедность происходит от чего? От накопления богатств в руках немногих. Поэтому Новая Демократия — это не только права, но и телесное и духовное здоровье. Это же так просто!

Тем временем Виктор крутил головой и все же пытался составить путевые впечатления о «кэпитал оф зе Юнайтет Стейтс»[46], в которой он раньше никогда не был. Ильф и Петров в реальности-1 сказали, что Вашингтон тридцатых — это не Америка; возможно, они напишут то же самое и в нынешней реальности, а у Виктора вообще возникло стойкое впечатление, что этот город, с его большими, но не высотными зданиями, скверами, аккуратно высаженными деревьями и попадавшимися по дороге памятниками, названия которых он не успевал спросить из-за неумолкающей трескотни Джейн, между словами которой невозможно было вставить и лезвие перочинного ножа, короче, что этот город просто идеальное воплощение советского города позднесталинской эпохи. Было в проезжаемых улицах что-то от Кутузовского проспекта, что-то от Крещатика, а то Виктору вдруг начинало казаться, что он в послевоенном Ленинграде на Кировском или бывшем проспекте имени Сталина. От этого город начинал казаться своим и каким-то даже доброжелательным, а висевшие снаружи на многих окнах полосатые навесы от жары просто вызывали детскую ностальгию — Виктор успел застать такую вещь на витринах магазинов в Брянске.

Ильф и Петров отмечали, что в Вашингтоне много автомобилей; на взгляд Виктора, для большого города машин было как раз по-советски мало, но те, что были, представляли просто рай для любителя ретро. Часть из них была еще выпуска двадцатых, и смешение двух эпох автомобильной моды, мира угловатых каретных кузовов, кожаных откидывающихся верхов, плоских, обрамленных хромом, как икона в окладе, радиаторов и мира зализанных самолетных форм, невероятных передних крыльев и округлых капотов вызывало чувство присутствия на некоем шоу. По встречной полосе мимо них промчался какой-то невероятный в своем стремлении пускать пыль в глаза в прямом и переносном смысле пурпурный «дюзенберг», а вскоре они стали на перекрестке, ожидая, когда мимо них проедет бело-зеленый трамвай на подрезиненных колесах, очень похожий то ли на «татру», то ли на РВЗ, столь любимые и распространенные в советских городах золотого периода застоя.

Совсем уже экзотикой выглядел плывущий низко над городом небольшой дирижабль с рекламой гудийровских шин. Вообще реклама здесь особо в глаза не бросалась, возможно, потому что Виктор достаточно насмотрелся на нее в своей реальности. Обращало на себя внимание что-то случайное и обрывочное — распродажа шелков и кружев в магазине Бэкона, пепси-кола со старинной этикеткой, непохожей на ту, с которой она попала в СССР, серфинг на пляжах Калифорнии, и наконец, периодически встречавшаяся политическая реклама Лонга со все тем же лозунгом «Share Our Wealth». Зато характерной чертой, смазывавшей имидж соцгорода, было обилие американских флагов на разных домах к месту и не к месту. Хотя если представить себе, что это красные флаги, то вполне могло сойти за Первомай.

«Интересно, а у них негров линчуют?»

— Что вы там увидели сзади?

— Джейн, а что там за черный «бьюик» все время за нами?

— А, это полиция. Так надо. На чем я остановилась?

— На черном «бьюике».

— Ах да, еще в бытность губернатором Луизианы Босс вел настоящую войну с Ку-клукс-кланом за права чернокожего населения… Расизм был позорным пятном Америки, но в ближайшие годы с ним будет покончено. Полностью и навсегда.

— Так вас можно поздравить! — воскликнул Виктор, вспомнив, когда произошло убийство Мартина Лютера Кинга. — «Нет у нас ни черных, ни цветных…»

— А, «Широка страна моя родная»? Она здесь очень популярна. Вы слышали, как ее поет Пол Робсон?

— Да, и даже по-русски.

— Пол по-русски? Никогда не слышала. Вообще в России сочиняют красивые гимны, на их мелодии поют в церквях.

— А на такую будут петь в церквях? — И он напел «Марш энтузиастов».

— Вау! — Джейн так и подпрыгнула. Как быстро эти эмигранты обучаются говорить «Вау!». — Это про Америку, да? Это же для для нас, американцев, нет слова «невозможно»! Нас не остановят любые препятствия на земле и в море, нас не пугают ни грозовые тучи, ни дрейфующие айсберги, и мы гордо несем через время и пространство звездно-полосатый флаг и огонь в наших душах! Как это все верно сказано!

— Нет, это про Россию.

— С ума сойти. Вы шутите!

— Музыка Дунаевского, слова Д’Актиля.

«Д’Актиль через четыре года попал в блокаду и умер… Нет! Не будет никакой блокады! Они все будут живы! Все!»

— Д’Актиль? Не слышала. Что-то подобное в России сочиняет Благородин, он же Френкель.

— Френкель? Он здесь уже песни пишет?

— Их два сочиняют, может, и больше… Нет, это точно про нас, про нынешнюю Америку! Вы должны обязательно записать эту песню! Сейчас так мало патриотических хитов! Точнее, их пишут, но мало удачных. У нас привыкли делать развлекательную музыку, а здесь звучит душа нации. Если вы не против, я обязательно потом напомню.

— Пожалуйста. У вас у всех тут такой духовный подъем?

— А у кого его нет? Фермеры получают выгодные ссуды под урожай, безработица почти исчезла благодаря крупным военным заказам, мелкие лавочники не боятся, что их разорят супермаркеты, благодаря выгодным налогам, и не боятся связываться с банками! Никто не боится связываться с банками, никто не боится потерять все! Вы можете взять ссуду, изобретать, как Эдисон или Тесла, если у вас есть хорошая идея, вы откроете предприятие, завод, станете богатым! Если у вас есть голова, вы можете стать Фордом! Надо только уметь делать для своих идей, как это сказать по-русски, рынкование.

— Маркетинг, что ли?

— Да-да, маркетинг! Посмотрите, как живут эмигранты из России: они стали знамениты! Сикорский получил огромные вложения в свою фирму от военных ведомств, он готовит переворот в десантных войсках. Зворыкин стал звездой электроники, компания Сарнова получила фантастически выгодный правительственный заказ на развитие национального телевижн… дальновидения. Людям с идеями будущего у нас открыта дорога к вершинам!

Виктор понимал, что Джейн — при всем своем желании он не мог приставить к ее имиджу имя Иоанна — прощупывает его слабости характера, судя по расписыванию потенциальных перспектив, чтобы склонить к невозвращению. Делала она это прямолинейно, в лоб, можно сказать, даже примитивно, но с таким искренним энтузиазмом и напором, которые невольно внушало уважение. Даже если это было игрой, в таком случае Джейн обладала талантом великой актрисы и играла так, что хотелось аплодировать. В конце концов Виктор решил, что «к невозвращению» — это еще не так плохо; если бы американцы хотели его завербовать, то черт знает какую гадость они бы придумали, чтобы сломить волю. Хотя кто знает, может, еще и придумают.

Агрессивный маркетинг Джейн нового американского образа жизни прервался, лишь когда они подъехали к гостинице. При этом Виктор хоть и не помнил плана Вашингтона, но сильно подозревал, что до этого они нарезали несколько кругов по городу по улицам, пересекавшим жилые кварталы под прямым углом и наискось, как штриховка на чертеже.

— Ну вот и приехали! — воскликнула Джейн. — Отель Хэмилтон, новое здание.

Здание вызвало у Виктора сильное чувство дежавю: он был готов поклясться, что видел подобное в Москве, только немного пониже; потом ему стало казаться, что это нижняя часть недостроенной сталинской высотки. Отель представлял собой П-образное здание — фасад составляли два девятиэтажных прямоугольных крыла, которые соединяла полукруглая арка, ну очень похожая на выход станции «Дворец Советов». Знакомыми казались даже эркеры, которые тянулись с третьего по седьмой этаж; Виктор вдруг вспомнил, что точно такие же были на Доме Стахановцев на Сталинском проспекте в Брянске во второй реальности. Над аркой развевался огромный звездно-полосатый флаг.

«Сейчас в таком где-то в среднем двести пятьдесят баксов за сутки. Интересно, а здесь же, наверное, положено портье и другой прислуге на чай давать, и сколько по нынешнему курсу?»

Он хотел спросить об этом у Джейн, но вопрос отпал сам собой: Сэллинджер показал при входе жетон, и по выражению лица и фигуре портье — о, эта удивительная эпоха тридцатых, когда у людей еще все на лице написано, да еще с выразительной мимикой, — стало ясно, что USS здесь не только богатые гости, но еще и в опреденной мере хозяева. Номенклатурные привычки начинали проникать в американское общество.