Олег Измеров – Задание Империи (страница 21)

Привыкли, думал Виктор. В нашей реальности привыкли к тому, что ночью давят пешеходов, здесь — к ночным арестам. У нас никто не видит зла в массовости личных авто, здесь — в массовости мер пресечения, хотя случайные жертвы бывают и там и там, и часто по одной и той же причине — по глупости и самодурству того, кто дорвался рулить. Это первое.

Второе. Татьяна права: в тридцать восьмом жизнь обыкновенного обывателя была и так насыщена разными стихийными угрозами здоровью и жизни, и ночные аресты были лишь скромным пунктиком в списке проблем ОБЖ.

Третье. Жизнь в тридцать восьмом вообще ценилась дешевле большинством населения. С патриархальных деревенских времен привыкли, что люди часто рождаются и уходят часто. Средняя продолжительность жизни в России до революции по статистике меньше сорока, так что он, Виктор, уже статистический покойник. А сейчас, похоже, благодаря развитию медпомощи и прочая продолжительность жизни должна расти, несмотря на.

Четвертое. Великий Голод здесь, похоже, по ужасам уступает разве что таким трагедиям, как блокада Ленинграда. После этого нынешние репрессии — это мирная спокойная жизнь. Особенно если убедить обывателя, что репрессии нужны как раз для того, чтобы не повторился Великий Голод. А заодно и война, «где всех потравят газами».

Ну и, наконец, личное отношение. У кого, скажем, родных репрессировали, тот понятно как будет этот период истории воспринимать, и это естественно. А у Краснокаменной, например, своя личная драма…

Отсюда следуют два вывода. Во-первых, надо завтра под каким-нибудь предлогом расспросить Таню о причинах Великого Голода и как его ликвидировали. Во-вторых, надо узнать у хозяйки насчет противогаза, убежища и вообще — как готовятся здесь к газовой войне. Хотя, похоже, в отличие от предвоенного СССР, готовятся плохо. Надписей «Газоубежище» не видать, плакатиков по ГО не висит, учебных сигналов тревоги Виктор не слышал. А вот, кстати, в «Победе» они и после войны висели. В буфете, что справа от входа.

Метров с полсотни до его квартиры поперек дощатого тротуара валялось ничком тело мужчины. Виктор аккуратно обошел его и последовал дальше.

«Стоп, а почему я это сделал? Может, ему помощь нужна? Потому что по моей реальности я решил, что он почти на сто процентов пьяный. А в этой реальности?»

Виктор вернулся и посмотрел внимательно. Заметив, что правой рукой тело нежно прижимает к себе полупустую чекушку, он со спокойной совестью повернулся и пошел дальше.

Он внезапно понял, что тоже жил в эпоху террора. В девяностые. Был террор, были террористы, захватывали школы и больницы, взрывали дома. Благодаря зомбоящику этот террор стоял перед глазами людей так же часто, как здесь — аресты соседей. И что — вся страна от страха памперсы не успевала менять? Фигушки! Фигушки! Работали, влюблялись, занимались бизнесом, воспитывали детей. Конечно, в девяностые государство защищало от террористов, а здесь само хватает. Но хватает-то оно здесь официально для защиты окружающих. Вот что было бы в Москве, если бы тогда, в эту вот нашу эпоху терроризма, начали массово по ночам хватать всяких приезжих и объяснять народу, что это ловят террористов, их пособников, на худой конец — просто бандитов, что они готовили теракты и убийства мирных граждан, — и что, коренное население столицы поднялось бы с демонстрациями против массовых репрессий? Или только радовалось тому, что иногородних в Москве не будет? И чем тогда отличаются нынешние от здешних?

Хозяйка еще не спала; когда он вошел, из гостиной доносилось стрекотание швейной машинки под звуки «Розамунде» из починенного приемника.

— Добрый вечер, Виктор Сергеевич! Что-то сегодня припозднились. Никак барышню завели?

— Нет, я в кино ходил. На немецкую комедию.

— А и барышню бы завели, то и что с того? Я не ревнивая. А барышни у нас на Брянщине хороши; говорят, даже в Париже нет таких.

Удалившись в свою комнату, Виктор вспомнил, что так и не придумал, из чего сделать регулятор громкости для репродуктора.

«А карандаш?» — мелькнуло у него в голове. Он достал один из купленных в пассаже карандашей, раскрыл свой складной набор инструмента и, разделив деревянный футляр вдоль на две части, аккуратно извлек грифель.

«Вот и сопротивление. Осталось только попросить у хозяйки чуток медной проволоки и дощечку».

— Это вы сами такой прибор придумали? — ахнула Катя, наблюдая за процессом усовершенствования. — Вот просто грифель и проволочки, и из этого волюмконтроль получается? А у нас кто только не мучается с этими радиорупорами. Иные винт крутят, пока не сломают.

— Ну это вообще-то до меня было известно.

— А все равно ж надо было вообразить в голове и сконструировать. У нас же с конструкторами плохо. Теперь все из-за границы готовые машины и чертежи привозят, думать и разучились. Да, чего я хотела спросить. Вы какой размер газовой маски носите?

— Да я, собственно, пока не ношу.

— Раз вы у меня официально прописаны, надо в земобороне на жильца газовую маску получить. Вы свой размер помните?

— Нет. Давно как-то не требовался, забыл.

«Кто их знает, с каким они тут совпадают — с ГП-4У или с ГП-5?[11] А может, ни с тем, ни с другим?»

— Ну пройдемте в гостиную, я линейкой померю.

Машинка действительно была раскрыта, и на ней были разложены куски материи и выкройки, по-видимому, нарядного платья.

— Вы слушаете «Немецкий эфир», — вещал приемник, — мы продолжаем нашу музыкальную программу.

— А это не… — на всякий случай поинтересовался Виктор, покосившись на красную карточку с орлом.

— Нет, — ответила Катя, — они супротив англосаксов передают, а о нас все хорошо говорят.

Подтверждая ее слова, оркестр со странным названием «Леша и его банда» запиликал пародийную песенку на русском языке на мотив фокстрота из «Трех поросят»: «Кто поверит Би-би-си, Би-би-си, Би-би-си? У кого ты ни спроси — все ответят «нет»!»

— Не вертитесь…

Катя взяла линейку, лежавшую на выкройках, и приложила к его лицу вертикально и горизонтально.

— Ну вот. Завтра принесу из земобороны, будет в вашей комнате висеть.

— Интересно, а против Рузвельта они тоже поют?

— Какого Рузвельта? В Америке, почитай, два года как другой. Теперь у них этот, на которого покушались-то… Гью Лонг.

«Хью Лонг? Прототип диктатора Бэза Уиндрипа из синклеровского «У нас это невозможно»? Превед американской демократии…»

— У меня самоварчик еще горячий. Чаю не откушаете?..

«Надо бы еще настольную лампу в редакции попросить», — подумал Виктор, вернувшись в свою обитель после чаепития. Чай был с мятой и приятен на вкус. Похож на краснодарский. Он включил репродуктор на малую громкость; музыки не было, вместо этого диктор читал лекцию о том, что варяги — это был не народ, а профессия вроде мореплавателей, что Рюрик, Трувор и Синеус на самом деле были русскими, и именно потому их и пригласили, да и вообще «править» они пришли не в смысле власти, а для разрешения разных споров, типа разводить по понятиям. После долгого дня, а может, и от увиденного, сказывалась усталость; Виктор отключил репродуктор и лег спать, словно провалился в глубокий омут.

Глава 17

Не на том острове

Виктора разбудил стук в дверь.

«Пришли за мной?» — подумал он и удивился тому, что подумал об этом спокойно и равнодушно. Было тихое утро, и на левой стене комнаты уже сидел все тот же солнечный зайчик, и все так же петухи в частном секторе отмечали восход солнца, и доносилось пение других птиц, и медовый аромат жасмина вытеснял бытовые запахи.

— Виктор Сергеевич! — произнесла из-за двери Катерина. — Вы просили разбудить! С утра куда-то собирались!

«Тьфу, а я что подумал. Надо бы будильник завести. Хотя… здесь они дорогие, а нужен он раз от разу — не на работу же каждый день. Вздрагивать от каждого стука в дверь… Нет, это от человека зависит, будет ли он жить в атмосфере страха. А вообще это всего лишь второй день здесь. Да, не забыть закинуть заказуху в редакцию».

На вокзале, который по вывеске назывался «Болва», все оказалось почти таким же, как на станции Орджоникидзеград, только снаружи лепнины поменьше, а кирпичных пилястр побольше. Позади, на пыльной привокзальной площади, тусовались извозчики, что-то громко обсуждая в отсутствие пассажиров, и бродили куры. Висел плакатик с указующим перстом: «На автобусы перейти через мост». Внутри основным отличием, к удовольствию Виктора, оказалось наличие буфета в зале ожидания — деревянной стойки у стены, за которой начинался ресторан. В буфете не было наценок, зато можно было взять чай (стоял огромный хромированный самовар), бутерброды с колбасой и сыром и печенье. Через окна было видно, как по перрону взад и вперед прохаживался полицейский. Виктор на всякий случай проверил, лежит ли у него в кармане вид на жительство.

В кассе ему объяснили, что билеты на мотрису продают в самом вагоне у кондуктора, как в трамваях. Была еще куча времени, чтобы перекусить. Значит, берем чай, бутеры… ну еще про запас печенье и карамель: на реке есть захочется. И бутылку ситро, ситро не открывать…

— Позволите?

К столику с мраморной крышкой, за которым закусывали стоя, подошел офицер в летней форме жандармерии, с одной звездочкой на погоне и с несколькими наградными колодками на груди. В руке он держал кофе в подстаканнике и тарелку с булочками.