Олег Измеров – Задание Империи (страница 108)

— Православная церковь, она, знаете, в этом плане тормозит. («Orthodoxal Church is orthodoxal, you know»[66], — перевел Рэнкин.) Меня, собственно, еще один маленький вопрос интересует: в каком я здесь качестве? Пленник, заложник?

— Вы у нас в гостях. И можете уйти в любой момент.

— Даже так?

— Я попрошу только об одном: если решите уйти, обязательно сначала определите, куда и к кому. Без надежных и влиятельных друзей вы здесь не сможете выжить. За вами охотятся спецслужбы разных стран, охотится коза ностра — криминальному миру тоже интересны ваши знания, вы интересуете ряд террористических и анархистских организаций, наконец, в одиночку на шоссе вы можете просто стать случайной жертвой грабителей, пьяной компании или банды подростков. Собственно, единственный путь у вас отсюда — это обратно к Даллесу, но помните, что у него вам придется работать против России. И оттуда вас живым уже не выпустят. Хотя бы потому, что вы слишком много узнали.

— А отсюда выпустят? Хотя я слишком много узнал?

— Да. Потому что мы подчинены законам Всевышнего. Всевышний требует от нас свободы совести и вероисповедания. Всевышний требует достойной оплаты труда каждому рабочему, чтобы он не выживал, а жил полноценной жизнью. Всевышний требует, чтобы права человека были превыше прав собственности. Мы называем это общественным правосудием.

— Тогда зачем надо было меня похищать?

— Чтобы вы смогли услышать и другую сторону и сделать свободный выбор, а не быть пешкой в чужой игре.

— Спасибо… Мне уже доводилось делать свободный выбор.

— Именно так. Свободный выбор между реставрацией макиавеллизма с его массовыми убийствами и массовым голодом и Богом данным общественным правосудием.

«Так. Чего-то я не догоняю».

— То есть я должен уверовать? Прийти в лоно церкви?

— О нет, брат мой. Три года назад я сказал: чтобы преодолеть свалившееся на нас бедствие, надо объединить силы людей разных вероисповеданий, католиков и протестантов, евреев и безбожников. Повторяю, это было сказано публично, вы можете найти в библиотеках подшивки газет и проверить. Отец Кофлин пригласил в Национальный Союз Общественного Правосудия и евреев, и безбожников. Я не отступаюсь от своих слов. Не спешите с выбором, подумайте. Будьте пока моим гостем в доме нашего союза.

— А не будет ли слишком накладно кормить меня? Если я буду слишком долго думать?

— Вы привыкли есть хлеб, который заработали трудом. Праздной жизнью вы сами жить долго не захотите.

— Допустим. Тогда можно узнать: чем я могу отблагодарить вас за гостеприимство?

— Для начала — напишите статью о будущем. Не о технике — просто о будущей жизни в вашей Ар-Эф. Никакой пропаганды, пишите одну правду. Я же знаю, в какой декадентский капитализм вы попали. Напишите о расслоении общества, о низких зарплатах большинства, которых хватает лишь на самое скромное существование, и задержках ее выплаты, о разрушении науки, образования и промышленности, о кровавых беспорядках в республиках бывшего Союза и ужасных актах терроризма. Ведь все это — правда, и вы лучше меня об этом знаете. Все это будет опубликовано в журнале «Общественное правосудие». Кстати, недавно федеральным служащим стали выдавать целевую компенсацию для подписки на этот журнал.

— А не проще ли было обязать их подписаться?

— Во-первых, это коммунизм, ибо нарушит право собственности на заработанные деньги, во-вторых, это глупо, ибо тогда все просто возненавидят журнал и то, что там написано. Ваша комната наверху, там есть пишущая машинка с русским шрифтом. Рэнкин переведет, он остается здесь. Мне пора отбывать по своим делам; если захотите меня видеть, сообщите Рэнкину. Еще раз повторяю: вы здесь мой гость.

Глава 23

Сумерки

Комната на втором этаже оказалась обставленной хоть и без роскоши, но с комфортом, и своей рациональностью напомнила Виктору СССР второй реальности; в глаза лишь бросалась старая, как на профессорских дачах из довоенных фильмов, мебель и висевший над двуспальной деревянной кроватью вместо распятия раскрашенный портрет Сталина, где аккуратным фотомонтажом костюм был заменен на английский полувоенный френч. Видимо, в словах первого контактера что-то поняли слишком буквально. Из раскрытого окна доносился разговор сидевших в саду охранников с дробовиками. На столе действительно стоял футляр с пишущей машинкой, ну и, конечно, на тумбочке красовался компактный пятиламповый приемник. Еще письменный стол украшала ваза с букетом роз.

— Чего-нибудь не хватает? — услужливо спросил сопровождавший его Рэнкин.

— Нет, спасибо, самое настоящее американское госпиталити. Я собираюсь сейчас попробовать осмыслить материал для статьи. Пребывание в вашей стране дало мне массу новых идей, надо это все попытаться привести в порядок.

— Тогда я не стану вам мешать, — произнес Рэнкин и исчез за дверью.

Было самое время подумать над ситуацией.

«Интересно, как бы действовал на моем месте советский разведчик? Наверное, что-то сразу придумал, его же специально долго готовили, а не так, как меня. А тут даже и про этого Кофлина ничего не сказали. Может быть, надеялись на то, что в будущем я лучше про него знаю?»

Виктор нагнулся к букету и понюхал золотистую чайную розу. Она почти не пахла; казалось, запах был спрятан в глубине цветка.

«Попробуем дойти логикой… Во-первых, почему этот пастор, судя по всему местный агитпроп, крутит президентской охраной? А на самом деле это просто: немцы именно через него сообщили о покушении на Лонга, вот Главрыба и дал ему карты в руки насчет безопасности своего тела. Он же его спас — вот и… в знак благодарности. Это ничего, что он раньше в спецслужбе не был. Мало ли какое ведомство под кого суют по личным связям с боссом».

«Так, а вот тут могут быть микрофоны в отдушине, — подумал он спустя минуту. — А включим-ка мы приемник. Путь пишут: слушает приемник…»

Покрутив ручку настройки, он поймал Берлин, который в этот час вместо речей фюрера передавал романтическое оркестровое танго. Пусть пишут: слушает Берлин.

«А пастор сам какой-то странный. То кричит: «Хайль Гитлер!», то вдруг приглашает евреев и атеистов под свои знамена, чего Гитлер бы не одобрил. Кстати, Гитлер католиков не очень-то уважал, помнится, хоть и не преследовал. Чего ж у них общего-то? Теория заговора? Он в нее верит или так, использует, чтобы Даллеса свалить? И вообще, что же наш политпрос-то советский так слабо про этого Кофлина, а?»

Виктор попытался вспомнить, что он еще когда-либо читал про эту фигуру; выяснилось, что пастора упоминал только Синклер Льюис, да еще был эпизод в какой-то вышедшей недавно книжке, художественной, названия которой Виктор не помнил. Там к этому пастору подходит негритянка и просит исповедовать умирающего отца, а он ей так сказал еще, типа, нечего мне делать, кроме как к старому негру ходить.

«А ведь Кофлин не мог так сказать! — вдруг мелькнуло у него в голове. — У них же эти, афроамериканцы, которые еще не афроамериканцы, — стратегический электорат. Что он, дурак, что ли, компромат на себя делать? И что же выходит? Как минимум автор написал по ангажированным источникам. А вот о том, что он банкиров хотел прижать, — ни слова. Почему? Наверное, потому что был против коммунистов. А почему он был против? Потому что видел в них посягательство на любую собственность, наверное. Защищал же он священное право тратить свои, кровные, заработанные, по своей воле, без всяких там займов и взносов в общества. И вот это, кстати, в Союзе приняли бы очень даже близко… Что дальше? Получал информацию из германского министерства пропаганды. А тут еще, оказывается, и от спецслужб получал. И как же это все уживается? Католицизм, патриотизм, создание среднего слоя, на который опирается демократия, и тут же Гитлер с Геббельсом?..»

Виктора внезапно осенило предположение, что Кофлин просто боится развала Америки.

А если кто-то чего-то боится, значит, им можно манипулировать.

«Получается, что Даллес должен видеть в Кофлине германского агента влияния, которым манипулируют, играя на страхе кризиса, ну и коммунизма тоже. А Кофлин должен видеть в Даллесе-младшем агента влияния банкиров, продвинутого во власть на их деньгах. Великолепно. Главное, в методах борьбы они не будут стесняться. Особенно сейчас, когда им бросили такую кость. Может, у Сталина была двойная комбинация? Надавить на Гитлера угрозой от Лонга — и тут же заставить верхушку Лонга передраться, чтобы задержать создание бомбы? Это объясняет, почему меня оставили здесь…»

Солнце клонилось к закату. Мечтательные немецкие танго создавали с заходящим солнцем, жарким сухим ветром из приоткрытого окна и запахом роз некое трогательное единство. Хотелось жить только этими минутами, пить их неторопливо, как марочное вино, отдаваясь их вкусу, и не думать, что будет дальше. Впереди пока ничего хорошего не просматривалось.

«И, кстати, пастор переводчика-мужика оставил, а здесь практически все спецслужбы пытаются установить влияние на контактера через интим. Пастору религия запрещает подсылать женщину или у него неправильная информация?»

Стоило только Виктору об этом подумать…

— Можно войти?

На пороге стояла молодая дама, довольно высокая для этого времени, загорелая (дык климат-то!), светлые волосы зачесаны назад и заплетены в косички, светлая блузка и — немного линялые джинсы. Так что можно было по прикиду отнести к семидесятым. Впрочем, Виктора это как раз не удивило: ну американцы, значит, джинсы. На шее виден крестик. Слова произнесла по-русски.