Олег Измеров – Ответ Империи (страница 87)
Темнело, и остановочный павильон сиял изнутри холодным люминесцентным светом; на крыше вспыхнула большая сине-фиолетовая буква «Т» из светодиодных трубок; Виктор из любопытства вошел. Внутри оказалось два отдела: диски для плееров и цветы по заказу через домолинию для влюбленных. По-видимому, Набережная позиционировалась как место отдыха молодежи. В углу стояла новинка – инфокиоск сети городского транспорта; Виктор с удовольствием обнаружил, что отсюда до бульвара Информатики есть прямой тролль. Еще больше его порадовало, что девушка за прилавком не стала доставать его идиотским фирменным сервисом: «Здравствуйте. Меня зовут Анжелика. Чем я могу вам помочь?» – из которого напрашивается либо бестактный (а может, и не бестактный) встречный вопрос: «Девушка, а что вы делаете после работы?» – либо нейтральный и более практичный ответ: «Деньгами». Здесь продавщица просто сидела за прилавком и терпеливо ждала, когда к ней обратятся, а не напоминала о себе, как тамагочи. Даже когда в павильон заскочили две щебечущие подруги, она только улыбнулась им, как знакомым, но не стала прерывать разговора и отвлекать от их мыслей.
«Видимо, тут какие-то этические нормы установили, – подумал Виктор, – выше прибыльности». Припорхнувшие подруги, видимо, работали в каком-то шумном цеху и невольно обрели привычку громкой речи: Виктор стал случайным свидетелем разговора.
– Понимаешь, Люсь, ну вот как он не может понять, что методы оценки незавершенки – это не просто какая-то алгебра? Это зарплата! Когда-то на незавершенку падало до половины оборотных фондов. Сокращаем запасы незавершенки – это выход на снижение себестоимости и рост потребления. В этом же все заинтересованы, весь трудовой коллектив. Как можно быть безразличным?
– Катюха, подожди. Ну не могут все люди быть одинаковыми. Не живет он этим, ничего страшного. Он доски хорошо режет, вот это его мир. Из-за таких вещей комплексовать?..
«Это какое-то советское кино, – мелькнуло в голове у Виктора. – Впрочем, это не кино: это здешняя советская жизнь. В американском сериале эти чувихи говорили бы о сексе. Какой вывод? С сексом в СССР все в порядке».
Плоскомордая сине-белая гусеница с широким светодиодным табло, на котором горела надпись «Новостройка – бульвар Информатики», подползла минут через пять, о чем Виктора услужливо предупредил все тот же инфокиоск. Длинный, освещенный холодным светом тоннель салона, пронзенный трубами оранжевых поручней, был полупустым; Виктор сел сзади, в прицеп после гармошки, на самое нелюбимое пассажирами место – на «колесо», – и стал задумчиво смотреть на проплывавшие мимо желтые окна домов. Световой рекламы, как и обычной, здесь было тоже мало. Троллейбус щелкнул на стрелке и начал подыматься на горку по Урицкого.
– Добрый вечер! Как прошла встреча с новой партийной элитой?
Виктор обернулся и увидел сбоку Гаспаряна.
– Отойдемте на заднюю площадку, чтобы не слышно было, – предложил он.
Они стали в углу напротив двери. Виктор заметил, что на задней не подбрасывает, – видимо, не столько из-за подвески, сколько из-за хорошей дороги.
«А ведь в троллейбусах тоже наверняка не прослушивают, – мелькнула у него мысль. – Неподходящее место – шум, люди чаще молчат, да и пробалтываться меньше склонны – рядом чужие стоят. Значит, Гаспарян тоже хочет, чтобы беседа не под запись».
– Вы хотели узнать, о чем был разговор? – спросил он.
– Собственно, суть мы знаем. Вообще, Виктор Сергеевич, нам известна даже самая большая ваша тайна – то, что вы подрабатывали в «Фионве».
«Фионва» была мелкой шарашкиной конторой и имела репутацию мусорки. То есть там скупали и вывозили за символическую плату те компы, которые зажиточные граждане были готовы выкинуть в мусорный бак, делали из нескольких что-то работающее и продавали, тоже по смешным ценам, в малообеспеченные семьи, которые брали для детей-школьников. Помимо директора и главбуха, их было несколько человек-железячников и Алина, скрывающая свой возраст незамужняя дама, которая вела базу объявлений о продаже барахла, оставшегося после апгрейда, и созванивалась с продавцами и покупателями. Но приработок был нелишним.
– Гриднев просил вас не вмешиваться в межведомственные отношения, – продолжал Гаспарян, – и я к его просьбе присоединяюсь. Собственно, я не сказал об этом раньше лишь потому, что вы и не пытались.
– Что ж, это упрощает. Не люблю лезть в чужой ништяк. Тем более что я здесь немного иностранец, и не мне разводить по понятиям ваших экспансистов и конвергентов.
– Ну, как человеку со стороны и в наших проблемах не замешанному, вам, возможно, было бы и проще разводить. Но мы как-нибудь сами. Да и не это сейчас главное.
– Собираетесь воевать?
– Собираемся.
В воздухе повисла пауза, которую прервало лишь шипение дверей и женский голос автоинформатора: «Автовокзал! Выход к Советскому рынку и классической школе».
– Знаете, – продолжил Гаспарян, – в свое время я был связан с вот этими нашими интеллектуальными группами. Могу сказать, что в числе прочих прорабатывался вариант сдачи социализма и интеграции в сообщество развитых стран. Знаете, во что упиралось?
– В сопротивление Политбюро?
– Если бы… Нет, эти вундеркинды всегда упирались в вопрос, что делать с лишними людьми. Столько людей здесь для мирового производства не нужно. То, что эти люди дышат, думают, любят, мечтают о своем счастье, о смехе детей – все это, оказывается, ничего не значит. Бизнес зачислил их в недочеловеки. Тот же тупик, что и с фашизмом. Золотая чума.
– Отчего же тогда столько стран и в вашей реальности идут по этому пути? Соцстраны бывшие, например?
– Логика баранов. Стадо пошло этой дорогой, и все бараны выжили, значит, и нам надо идти туда же. Прекрасная логика. Только если сегодня стадо погнали на пастбище, то завтра – на мясокомбинат.
– А начать войну – это не тот же мясокомбинат?
– Виктор Сергеевич, вы живете памятью о прошедшей войне. Такой войны уже не будет. Если повезет, конечно.
– А если не повезет?
– Тогда ничего не теряем. Если не завалим глобализм в нынешний кризис, Штаты создают ударную космическую группировку, и дальше – силовое решение проблемы.
– То есть выхода нет? И какие наши шансы?
– Забудьте слово «шанс». У нас все время твердили: «Союз самый сильный, Союз самый сильный»… Все не так. В России всю историю схватка Давида с Голиафом. Побеждают хитрые и изобретательные. Это давно, это с ледникового периода. У человека, как биологического вида, не было шансов. Пища для саблезубых тигров и пещерных медведей. И тогда люди пошли поперек стихийного развития, чтобы выжить. А против них был весь животный мир, огромный и беспощадный.
– Поэтому здесь культ изобретательства?
– Это самый естественный культ в мире. Он не дал человеку пропасть и вывел в цари природы. Грех отказываться. Ну вот, собственно, моя остановка…
Он вышел у таксопарка: в заднее стекло Виктор увидел, как к остановке тут же подкатил мини-вэн, типичная машина советского автолюбителя, открылась дверца, и Гаспарян туда сел. Лучи фар конусами пересекли сгущающийся туман; мини-вэн развернулся и рванул в обратную сторону.
«Итак, меня предупреждают, чтобы я не совался в политику, – подумал Виктор, – и вообще чтобы не дергался в ожидании войны. Боятся, чтобы не наделал глупостей. Между ЦК и КГБ есть согласие – видимо, решили сначала завалить амерского кабана, а потом уже сало делить. А может быть, в этой реальности как раз надо делать глупости? Ладно, не будем спешить. Делать глупости никогда «еще не поздно». Я слишком мало знаю. Надо еще вечером порыться в сети».
На кольце перед Самолетом троллейбус свернул вправо, в сторону бульвара Информатики. Между Полтинником и «Электроникой» в оба салона набралось людей, спешивших домой в новый район, хоть и не так много; Виктор машинально подумал, что за эти десять лет не произошло какого-то значительного скачка в фасонах, многие и сейчас примерно то же носят, а вот манеры… Нет нервозности, нет напряга, даже несмотря на то что войны ждут, – ну и что, и в шестидесятых ждали, и в семидесятых, и с США и с Китаем, и все-таки как-то обошлось человечество без этого; в лицах улыбчивость, предупредительность, как будто потом придется к этому человеку на работу наниматься, звонки мобелов тихие, не раздражающие, и не орут в них, говоря в троллейбусе, то ли оттого что микрофон большой и у рта, то ли оттого что привыкли о других думать. Да, скорее, второе. «Эгоист» здесь прозвучит так же, как «козел». Эгоист – изгой, опущенный. Высовываться можно, но потому что высунувшийся подтягивает за собой остальных, не просто делится удачей, а
«А может, они просто меня боятся? И ЦК и КГБ? Боятся, что человек из другой реальности изменит будущее, и полетят к черту планы конкретных обитателей конкретных кресел? Наверняка и это тоже. То, что ЦК живет жизнью послушников, – это правда, или мне очки втирают? А впрочем, чего я туплю? Можно же спросить. У кого? У старушек. Менее всего вероятно, что они на службе. Да и не столько у них сотрудников, чтобы устроить показательный троллейбус. А раз можно спросить, можно и не спрашивать. Те, кто со мной работает, на дураков не похожи, а раз так, то если и будут врать, то так, что не уличишь…»