Олег Ивик – Мой муж Одиссей Лаэртид (страница 33)
Одиссей вернется... Я знаю, что он вернется. Потому что ни одна женщина, будь она хоть нимфой, хоть бессмертной богиней, не сможет любить его так, как когда-то любила его я, и он знает это. Он вернется ко мне, на Итаку... О нет, он не застанет здесь вдову, которая после долгих лет ожидания вступила в вынужденный повторный брак, чтобы дать Итаке нового царя и чтобы с новым мужем хоть как-то смягчить горечь утраты мужа старого. Здесь его встретит оскверненное прелюбодеянием ложе и разоренный дом, полный незваных гостей. Слова, которые я сгоряча произнесла перед несчастной Андромахой, теперь могут сбыться. О, я сделаю все, чтобы они сбылись!
С каждым разом гостей в моем доме становится все больше. Появляются и незваные юноши с окрестных островов. Я не скуплюсь на угощение: к вечеру пастухи пригоняют во двор нескольких баранов и коз, Евмей присылает жирного кабана; рабыни пекут лепешки и приносят из подвалов амфоры с вином, оливки, сыры... Женщины ко мне теперь не приходят. Впрочем, во дворце не происходит ничего такого, что не предназначалось бы для женских ушей и глаз. Но это уже не семейные вечеринки для близких соседей и родственников, а шумные ночные пиры.
Меланфо прибежала ко мне в слезах: Телемах пытался силой затащить ее в спальню, а когда она стала сопротивляться, ударил по лицу и обещал продать... Я утешила ее, как могла, и подарила ожерелье из красиво обточенных розовых камней. Продать ее он, конечно, не посмеет, да и кто ее купит без моего дозволения — все знают, что Телемах не хозяин в доме. Но запретить ему приставать к ней и бить ее я не могу — он все равно не послушает.
Телемах верит, что вернется отец, и тогда он вместе с ним станет хозяином во дворце и сможет насиловать всех рабынь, каких пожелает... Я могла бы сосватать ему невесту из тех, что победнее, но он не хочет. Он верит, что отец сделает его царем Итаки — как самому Одиссею когда-то передал царство Лаэрт. Переубедить его невозможно. Самое страшное, что он действительно может стать царем Итаки.
Я запретила Телемаху отдавать приказания рабыням, а самих рабынь предупредила, что они не должны ему повиноваться, что бы он им ни велел.
...И все-таки при мысли о том, что с ним что-то может случиться, у меня слабеют колени и тошнота подступает к горлу. У меня ничего нет на свете, кроме этого ребенка...
Меланей, отец Амфимедонта, говорил со мной наедине: он хочет просватать меня за своего сына. Но разговор он начал с того, что я веду себя неподобающе и что ночные пиры в моем доме должны прекратиться. Он, конечно, прав — я веду себя не так, как следует почтенной, убитой горем вдове. Но этого брака хочет он, а не я, и ему не пристало диктовать условия.
Должна признаться, что мне долгое время нравился Амфимедонт, и в те времена, когда я, верная жена, не смела поднять на него глаз, меня волновали мысли о нем. Сейчас мне достаточно протянуть руку... Но...
Почему он не поговорит со мною, вместо того чтобы присылать отца? Разве он спрашивал разрешения отца, когда подстерегал меня на тропе у моря, когда кидал охапки цветов в мои окна? Его отец может просватать меня, но моей любви мужчина должен добиваться сам. Почему он не потребует, чтобы я выгнала гостей, и не войдет в мою спальню, как повелитель и царь? Почему он не обнимет меня так, чтобы я сама захотела ему отдаться?
Вот уже восемь лет он смотрит на меня несчастными глазами... Наверное, от безответной любви человек выцветает, как окрашенная пурпуром ткань, которая долго лежала на солнце. Я представила себе Амфимедонта на ложе, и мне стало скучно...
Больше ста гостей собираются в моем дворце каждый вечер. Теперь среди них редко встретишь почтенного пожилого итакийца, который хочет просватать меня за своего сына. Мои гости — это неженатые мужчины с Итаки и окрестных островов, большинство из них значительно младше меня.
Что влечет их во дворец? Кто-то все еще не теряет надежды получить мою руку и стать царем. Другие, чей род не слишком богат и знатен, надеются на иное: их влечет мое ложе, ложе царицы — ложе легендарного царя Одиссея. Многие действительно влюблены в меня — я вижу это по их глазам, когда я вхожу ночью в мегарон при свете факелов. Десятки жадных взоров устремляются ко мне, и в одних я читаю желание, а в других — мольбу. Яснее, чем в зеркале, я вижу себя в этих обращенных ко мне глазах — вижу свое стройное тело Артемиды, облаченное в жаркий пурпур Геры, вижу свои отливающие золотом волосы, уложенные в пышную корону, и, наконец, вижу желание, горящее в моем взоре. Семнадцать лет ни один мужчина не касался моей кожи! Семнадцать лет меня томила жажда любви! Она готова прорваться наружу, она пульсирует в кончиках моих пальцев, она горит на моих щеках, она таится под кожей, совсем близко к поверхности, — кажется, тронь, и я вспыхну, как факел, сочащийся смолой. И они чувствуют это...
И всех этих мужчин, влюбленных в меня и равнодушных, жаждущих моего тела и мечтающих лишь об итакийском троне, всех объединяет одно: они рады есть и пить в моем доме, слушать приглашенных мною аэдов и ласкать моих рабынь, которые охотно разрешают гостям то, в чем отказываю им я. И поэтому ни у одного из них нет шансов на мою любовь. Но им не следует знать об этом.
Амфимедонт снова подстерег меня на тропе, ведущей к морю. Он опустился в траву и обнял мои колени, как восемь лет назад. От него пахло пылью наверное, он давно поджидал меня, сидя на земле. Мне было неловко и жалко его. Я погладила его по пыльным волосам, а он долго целовал мои руки. Впервые за семнадцать лет меня касались мужские губы, и я почувствовала сильное возбуждение. Мое тело стало мягким, как воск под лучами солнца, мои колени ослабли, мне не хватало воздуха... Но душа моя была спокойна, и глаза мои с пренебрежением и жалостью смотрели на юношу, который мог бы стать царем Итаки, но уже не будет им никогда...
Я сделала то, о чем мечтала многие годы, — поставила Евриклею на место. Более того, я ударила ее по лицу.
Впервые в жизни я подняла руку на рабыню. Конечно, мне случается назначать наказания, если кто-то провинится — украдет что-нибудь или выпьет слишком много вина. Тогда я зову Евриному, и она наказывает провинившуюся — к Евриклее я с этим не обращаюсь. Но сама я ни разу в жизни никого не ударила — я царица, и мне не следует распускать руки.
А сегодня я шла по двору и увидела Евмея — он тащил на веревке старого пса Аргуса. Этот пес когда-то принадлежал Одиссею — муж сам воспитал его и ходил с ним на охоту. Когда Одиссей уехал, я приказала рабыням заботиться об Аргусе. Толку от него теперь не было никакого: охотников во дворце не осталось, а сторожа из Аргуса не получилось — он ласкался ко всем, даже к посторонним. Но это был пес Одиссея, а кроме того, мне он и самой нравился. Так он и жил у нас в портике все эти годы.
Я спросила у Евмея, куда он ведет собаку, и он ответил, что Евриклея поручила ему повесить Аргуса — тот состарился, стал блохастым, и от него воняет... Я приказала Евмею отпустить пса и убираться к себе в свинарник, а потом нашла Евриклею и ударила ее по лицу. Я сказала ей, что в этом доме я хозяйка, а не она. И что ей лучше согласовывать со мной все свои распоряжения, а то как бы с ней не случилось того, что она хотела сделать с Аргусом.
Евриклея посмотрела на меня с ненавистью и сказала:
— Слушаюсь, госпожа.
Боюсь, мне еще отольется эта ссора. Впрочем, теперь мне все равно.
Надо велеть Меланфо, чтобы она занялась Аргусом, — она, кажется, любит этого пса.
Их больше ста человек — этих юношей... Они едят моих коз и пьют мое вино, они развлекаются с моими рабынями, они ссорятся друг с другом и с Телемахом, они играют в кости, интригуют, объясняются мне в нежных чувствах и делают мне подарки, на что-то надеются, пытаются о чем-то договориться за моей спиной, делят между собой мой дворец, трон и меня... А ведь любой из них мог просто взойти на мое ложе и на трон Одиссея... Но они так увлеченно делят меня, что почти забывают обо мне.
Впрочем, я и не хочу ничего иного. Потому что, когда Одиссей вернется, он должен увидеть их всех...
По ночам в мегароне пахнет желанием. Пахнет юными и жаркими мужскими телами. А потом, когда дозвучит последняя нота форминги, дворец наполняется вздохами и стонами... Под белоснежными колоннами портика, за кустами жасмина, за черными виноградными лозами, свисающими над источником, — всюду таятся пары. Луч луны временами выхватывает край сброшенной туники, разметавшиеся по мрамору кудри, обнаженную женскую грудь — она мелькнула в голубоватом свете, мужская рука накрыла ее, оба силуэта упали в заросли, и только тихий смех прорезал ночь...
Для того ли я была чиста семнадцать лет, чтобы делить любовников с рабынями...