Олег Ивик – Мой муж Одиссей Лаэртид (страница 16)

Да будут прокляты все прорицатели на свете! Лучше бы я не знала об этом заранее — тогда каждый день был бы наполнен надеждой на нашу скорую встречу. Я бы каждый рассвет встречала с радостью, мечтая, что он знаменует собой день возвращения Одиссея. Теперь же каждый раз, когда Эос окрасит небо своими пурпурными пальцами, я буду знать, что меня ждет еще один день одиночества.

Я не могу не верить Калхасу — ему верят все ахейские вожди. Кроме того, боги послали совершенно недвусмысленное знамение, которое видело множество народу и которое смог бы истолковать даже ребенок. Когда в Авлиде совершали какое-то очередное жертвоприношение, из-под алтаря выползла огромная змея, поднялась по платану и напала на воробьиное гнездо. Она сожрала восемь птенцов и их мать, а потом окаменела. Ясно, что девять погибших птиц — это девять страшных лет, когда ахейцы будут бесплодно стоять под стенами Трои. На десятом году война закончится. Калхас уверяет, что она завершится нашей победой, но из чего он это вывел — я не поняла.

Вскорости после того, как ахейцев суда собираться Стали в авлиде, готовя погибель Приаму и Трое. Мы, окружая родник, на святых алтарях приносили Вечным богам гекатомбы отборные возле платана, Из-под которого светлой струею вода вытекала. Знаменье тут нам явилось великое: с красной спиною Змей ужасающий, на свет самим изведенный зевесом, Из-под алтарных камней появившись, пополз по платану. Там находились птенцы воробья, несмышленые пташки. На высочайшем суку, в зеленеющих скрытые листьях, Восемь числом, а девятая мать, что птенцов породила Жалко пищавших птенцов одного за другим поглотил он, Мать вкруг дракона металась, о милых печалуясь детях. Вверх он взвился и схватил за крыло горевавшую птичку. После того, как пожрал он птенцов воробьиных и мать их, Сделало смысл появленья его божество очевидным: Сын хитроумного Крона тотчас превратил его в камень. Все мы, в безмолвии стоя, дивились тому, что случилось: Вышло на свет ведь при жертве ужасное чудище божье. Тотчас тогда, прорицая, Калхас обратился к ахейцам: «Длинноволосых ахейцев сыны, отчего вы молчите? Знаменьем этим событье являет нам Зевс промыслитель, - Позднее, с поздним концом, но которого слава не сгинет. Так же, как этот сожрал и птенцов воробьиных, и мать их, -> Восемь числом, а девятую мать, что птенцов породила, - Столько же будут годов воевать и ахейцы под Троей, Широкоуличный город, однако, возьмут на десятом».

И еще одна весть из Авлиды, которая заставила меня содрогнуться. С тех пор прошло почти десять лет, но до сих пор мне больно вспоминать летнее утро, когда угаритский купец Илимилку вытащил свой корабль на песок в нашей гавани и поднялся по дороге, ведущей во дворец.

Его гребцы принесли с собой несколько тюков — я уже не помню, что в них было. Пока Антиклея рассматривала товары и приказывала Евриноме вытащить из кладовки изделия наших ткачих, я велела накрыть столы в мегароне и пригласила мореходов отобедать. Антиклея сделала страшное лицо — она считала, что торговцы могли бы угоститься в каком-нибудь другом доме, где есть мужчины, — но спорить было уже поздно, и ей пришлось составить мне компанию, чтобы придать происходящему видимость приличия. Впрочем, ей и самой не терпелось узнать что-нибудь о том, как идут сборы на войну и не отплыла ли уже флотилия ахейцев к берегам Трои.

Нам повезло больше, чем мы могли ожидать, — купец покинул гавань Авлиды всего лишь несколько дней назад. Он привез туда товары, которые могли понадобиться воинам в пути, и торговал, пока флотилия Агамемнона не ушла в море. От него мы узнали о том, что это была уже вторая попытка ахейцев доплыть до Трои — первая окончилась неудачей. Не дойдя до Геллеспонта, ахейцы напали на владения Телефа в Мисии и опустошили прибрежные селения. Телеф, сын Геракла, не был союзником Агамемнона, но поддерживал с ахейскими царями добрососедские отношения. Теперь ему пришлось двинуть свое войско против бывших друзей. Дело закончилось переговорами, во время которых ахейцы уверяли, что ошиблись: они не знали, что разоренные ими земли принадлежат Телефу. Думаю, что они покривили душой: ведь Телеф был женат на дочери Приама и, значит, являлся его естественным союзником. Рано или поздно он пришел бы на помощь тестю, и Агамемнон решил первым нанести удар.

Но боги покарали лжецов, к тому же нарушивших законы гостеприимства (Телеф был гостем многих ахейских царей). Когда флотилия отплыла от берегов Мисии, начался страшный шторм, раскидавший корабли ахейцев, и потерявшим друг друга вождям пришлось возвращаться в Авлиду.

Пока купец рассказывал все это, мы с Антиклеей с трудом сдерживали волнение. Ведь в Мисии разыгралось кровопролитное сражение, да и шторм мог погубить часть кораблей. Наконец я не выдержала:

— Скажи мне, достойный Илимилку, не слышал ли ты, что во время всех этих событий делал царь Итаки Одиссей? Вернулся ли он в Авлиду со своими воинами? Выступил ли в новый поход?

Я боялась, что купец ничего не сможет мне рассказать, — Одиссей был всего лишь одним из многих десятков ахейских вождей. Но, к моему удивлению, мой гость хорошо знал его. И то, что он поведал, заставило меня много ночей проливать слезы. Мне хотелось бы верить, что купец солгал, но это было слишком маловероятно: зачем гостю очернять хозяина дома в глазах его жены и матери? Кроме того, люди не склонны тепло принимать тех, кто приносит дурные вести, и, если бы купец хотел обмануть меня, он скорее сочинил бы историю о ратных подвигах Одиссея и о богатой добыче, которую тот захватил в Мисии, — это помогло бы ему продать нам свои товары, да еще и получить дорогие подарки в придачу.

Впрочем, купец не прогадал — Антиклея была так рада, что сын ее жив и здоров, что отдала ему несколько десятков узорных плащей и хитонов почти задаром. Что же касается меня, то принесенные купцом вести потрясли меня, и все же я подарила гостю два критских треножника из тех, что Одиссей когда-то выменял на мое приданое. Я считаю, что людей надо вознаграждать за правду, какой бы горькой она ни была. И я сама, раз уж я пишу эти заметки, стараюсь сообщать в них одну лишь правду. Поэтому я ничего не утаю из того, что, по словам купца, произошло в авлидской гавани перед второй попыткой Агамемнона выйти в поход на Трою.

Несчастье зрело давно. Еще полвека назад отец Агамемнона Атрей дал обет принести в жертву Артемиде лучшего ягненка в своих стадах. Но когда у одной из овец родился ягненок из чистого золота, Атрей нарушил клятву — он задушил его и спрятал в ларец. Артемида не стала преследовать нечестивца, но обиду затаила и решила выместить ее на потомках царя.

В те дни, когда флотилия ахейцев готовилась вторично выступить из авлидской гавани, богиню вновь прогневили, теперь это сделал сын Атрея Агамемнон: поразив на охоте оленя, он сказал, что даже сама Артемида не справилась бы лучше. И тогда разгневанная дочь Зевса, вспомнив заодно и былую обиду, запретила ветрам нести по морю ахейские корабли. Тщетно ждали мореходы попутного ветра, и в конце концов прорицатель Калхас вопросил богов и объявил волю Артемиды: она потребовала, чтобы ей принесли в жертву дочь Агамемнона Ифигению.

Мы с Ифигенией были хорошо знакомы и в детстве часто играли вместе: она не раз гостила у своего дяди Менелая в Спарте. А однажды отец взял меня в Микены, и мы с ним жили во дворце у Агамемнона. Меня поселили в одной комнате с Ифигенией, и мы бегали по микенским улицам с ее подружками, а по ночам подолгу болтали и лакомились сушеными фигами, которые она держала в ларчике под кроватью.

Я слышала сплетни о том, что Ифигения была на самом деле дочерью Елены и Тесея и что Клитемнестра взяла ее в дом и объявила своим ребенком от Агамемнона, дабы спасти репутацию сестры. Но я как-то не придавала этому значения. Ифигения любила Клитемнестру и считала или, по крайней мере, называла ее своей матерью. У нее были младшие сестры, с которыми она очень дружила, и брат Орест — мрачный и надутый, в отца. В глазах Клитемнестры всегда жила какая-то невысказанная суровость и боль; много позже я поняла, что она тосковала по первому мужу и сыну — она так никогда и не примирилась с тем, что стала женой их убийцы Но Ифигения, наверное, не знала этой истории. Мне кажется она всех любила — и своего надутого братца, и даже Агамемнона... В ней — единственной из этой семьи — было что-то светлое, солнечное, легкое. Она умела быть счастливой без причины. Наверное, она и правда была дочерью Елены.

Я так хорошо помню ее двенадцатилетнюю: летящая походка, растрепанные светлые волосы, восторженно распахнутые серые глаза, на губах — крошки утащенного из кухни и съеденного впопыхах печенья. Она хватает меня за руку, сует в ладонь несколько печений и хохочет...

И вот ее приволокли на алтарь и зарезали там, как овцу, — все это для того, чтобы Менелай мог вернуть жену, которую давно уже не любил. Чтобы тысячи ахейцев, которые не хотели идти на эту войну, и тысячи троянцев, которые проклинали и Париса, и Елену, полегли под стенами Илиона. Чтобы разоренные села Троады погибли в пламени пожаров. Чтобы мой муж приехал ко мне, постаревшей, с кучей ненужного мне барахла и Евринома заполнила еще несколько табличек списками золотых чаш и серебряных ванн...