Олег Ивик – Мой муж Одиссей Лаэртид (страница 15)

— Ты волнуешься только о богах? А люди?

— Боги простили бы меня, а люди ничего не смогли бы мне сделать. Впрочем, теперь людям не за что упрекать меня — я иду на войну. Мы поговорили с Агамемноном, и все оказалось не так уж плохо. Он утверждает, что никто не собирается с налета громить Трою, и дело не в том, что у нее крепкие стены. Просто, когда все троянские воины за этими стенами укроются, окрестные земли останутся без защиты, а там есть чем поживиться. Троада — богатая страна, Пенелопа. И теперь я думаю: может, оно и к лучшему, что Елена бросила Менелая, иначе мы бы никогда не собрались разграбить Троаду.

— Одиссей, разве нам мало того, что у нас есть? Лучше бы вы быстрее отбили Елену и вернулись домой!

Но он не слушал меня и продолжал возбужденно говорить:

— А сколько еще мелких островов разбросано перед Геллеспонтом и в Пропонтиде! Пока Троя контролирует Геллеспонт, большая флотилия там не пройдет, разве что случайный корабль под покровом ночи, поэтому они на этих островах даже стен не строят вокруг своих селений. А теперь, осадив Трою, мы станем хозяевами пролива. Все острова будут наши, все прибрежные земли, лежащие к северу и востоку. Я вернусь богатым человеком, Пенелопа.

Его рука медленно сдвигала платье вверх по моим коленям.

— Если вернешься.

— Я вернусь! — Он засмеялся. — Я не собираюсь лезть под вражеские стрелы без особой надобности. Пусть это делают дураки, которые хотят прославиться храбростью. А Одиссей Лаэртид намерен прославиться хитростью. И клянусь Афиной, моей покровительницей, ему это удастся. Мне, как ты понимаешь, глубоко безразличны семейные проблемы Менелая. Но раз уж так получилось, что я иду на эту войну, я иду, чтобы вернуться с добычей. А добыча достается не самым храбрым — самым храбрым обычно достается лишь погребальный костер, в который безутешные соратники кидают не нужные им самим безделушки. Я хочу стать богатым. И сделать таковыми свою жену и сына. Ты должна доверять мне, Пенелопа.

Он был прав, как всегда. Он был моим мужем, и я любила его. И когда его рука уже играла короткими и влажными завитками моих волос, я вдруг поняла, что, может быть, это в последний раз. Я плакала долго и отчаянно, но это не помешало ему овладеть мною, и я — наверное, впервые в жизни — ничего при этом не почувствовала, кроме пустоты и усталости.

Потом он сказал:

— Я постараюсь не рисковать, и все-таки война есть война. Троянцы славятся как хорошие копейщики и стрелки из лука. И биться на колесницах они мастера. Все может быть. Если я не вернусь, ты должна заботиться о моих отце и матери так, как мы это делали вместе. Нет, вдвойне, раз меня не будет на Итаке. Расти сына. Если что, спрашивай совета у Ментора — он мой друг, он будет за вами присматривать. И помни, что жена Одиссея должна быть безупречна. Я еще прославлю свое имя. И никто не посмеет сказать, что у великого царя Одиссея недостойная жена. Пусть вся Ойкумена смеется над Менелаем — я не допущу, чтобы кто-то так же смеялся надо мной.

— Мне не важно, кто над кем смеется. Я просто люблю тебя и буду ждать тебя вечно.

Он сжал мое запястье, и я опять расплакалась, а он продолжал:

— Если я не вернусь, то, когда Телемах вырастет и станет мужчиной, ты можешь выйти замуж и оставить этот дом. Сюда никого не приводи. Вдова Одиссея может стать женой другого царя, но не потаскухой, оскверняющей ложе первого мужа.

— Одиссей, разве я когда-нибудь давала тебе повод так говорить со мной...

— Никогда. Но разве ты еще не поняла, что я ухожу надолго? Очень надолго, Пенелопа.

— Я клянусь, что я буду ждать тебя, Одиссей!

Так оно и случилось он ушел надолго. С того дня прошло почти десять лет, но я сдержала слово. Впрочем, это было нетрудно, потому что ни один человек на свете не нужен мне, кроме моего мужа, царя Итаки, богоравного Одиссея Лаэртида.

Помню я время, когда, родимый наш край покидая, Взял он за правую руку у кисти меня и сказал мне: — Невероятно, жена, чтоб из пышнопоножных ахейцев Все из троянской земли воротились домой невредимо. Слышно, что жители Трои — мужи, превосходные в битвах, Бьются прекрасно на копьях и метко стреляют из лука, И мастера в колесничных сраженьях, решающих быстро Спор великий войны, одинаково всех не щадящей. Можно ли знать, возвратит ли домой меня бог иль погибну Там я под Троей? Поэтому ты обо всем здесь заботься. Думай о доме всегда, об отце и об матери столько ж, Сколько теперь, или больше еще, раз меня тут не будет. После ж того, как увидишь ты выросшим нашего сына, Замуж иди, за кого пожелаешь, оставивши дом свой.

Корзина 4

Царь Одиссей был вождем кефаленцев, возвышенных духом, Что обитали в Итаке, в колеблющем листья Нерите, Что Эгилип населяли суровый, с землей каменистой, И Крокилеи, и Закинф, и острова Зама округу, И материк, и живущих на береге, против лежащем. Был их вождем Одиссей, по разумности равный Зевесу. Вместе с собой он двенадцать привел кораблей краснощеких.

До меня стали доходить вести о том, как идут сборы на войну, и в них часто упоминалось имя Одиссея. Я радовалась, что он жив, что он все большую роль играет в собрании ахейских царей. Признаться, поначалу я думала, что в войске Агамемнона Одиссей так и останется второстепенным вождем — ведь он привел с собой только двенадцать кораблей, в то время как другие цари возглавляли флотилии по сорок—шестьдесят кораблей, а некоторые — и больше. Но мой муж действительно выделялся умом и хитростью, поэтому ему стали давать самые сложные дипломатические поручения. Правда, порою мне казалось, что лучше бы ему было за них не браться.

Меня немного расстроило, что Одиссей участвовал в поездке на остров Скирос, чтобы привлечь в войско ахейцев юного Ахиллеса. Мальчику не исполнилось еще и пятнадцати лет, к тому же было предсказано, что если он примет участие в походе на Трою, то обязательно погибнет, хотя перед этим и покроет себя великой славой. Естественно, что родители Ахиллеса пытались не пустить его на войну, благо он не приносил клятвы женихов — его тогда еще не было на свете. Мать Ахиллеса, богиня Фетида, поселила сына на Скиросе, у царя Ликомеда — тот имел множество дочерей, и мальчика скрыли среди них, переодев в женское платье.

Посланцы Агамемнона не имели доступа в женские покои и не могли даже поговорить с Ахиллесом. Выход придумал Одиссей: вместе с Диомедом^[19] они переоделись купцами и привезли во дворец Ликомеда множество тканей, украшений и безделушек, до которых так охочи девушки. Дочери царя стали рассматривать товары, среди которых как бы случайно оказался богато изукрашенный меч. В это время оставшиеся во дворе спутники Одиссея подняли шум: ударяли клинками о щиты, издавали боевые кличи. Девушки решили, что на дворец напали пираты, и в испуге разбежались, лишь одна из них схватила меч и бросилась наружу, чтобы принять участие в битве. Так Одиссей смог опознать Ахиллеса и привлечь его к участию в войне.

Юноша немедленно отплыл с Одиссеем и Диомедом в родную Фтию и, несмотря на протесты отца, царя Пелея, выступил в Авлиду во главе флотилии из пятидесяти кораблей. Это, конечно, усилило армию Агамемнона, да и само появление в ее рядах Ахиллеса, сына богини, о котором было предсказано, что он станет величайшим воином, не могло не вдохновлять ахейцев. Тем более что прорицатель Калхас объявил: без Ахиллеса они не одержат победы. И все-таки мне жалко было юношу, который пошел на войну, зная, что он обречен погибнуть и никогда больше не вернуться на родину. Еще большую жалость вызывает несчастная мать. Конечно, богиня, родившая от смертного мужа, обречена на то, чтобы пережить своего ребенка. Но одно дело знать, что он прожил долгую и счастливую жизнь, и совсем другое — провожать его, совсем еще мальчика, на войну, с которой ему не суждено вернуться.

Кстати, позднее, уже совсем недавно, на десятом году войны, я узнала, что предсказание сбылось — Ахиллес погиб от стрелы Париса. Фетида очень тяжело переживала его смерть, а вместе с ней оплакивали племянника ее многочисленные сестры, дочери морского бога Нерея. Говорят, из глубины моря у берегов Троады слышались страшные стоны и крики.

Мне кажется, Одиссею не следовало ввязываться в эту историю. Впрочем, у мужчин своя логика: они думают только о победе, и им мало дела до женских слез. И я не могу осуждать своего мужа за то, что он лишь блестяще выполнил поручение, которое оказалось не по силам другим посланцам Агамемнона.

Другая весть из Авлиды тоже меня очень расстроила: прорицатель Калхас сообщил, что Троя падет на десятом году осады. Конечно, Одиссей предупреждал, что война продлится долго, но мысль о таком безумном сроке не приходила мне в голову. Десять лет спать одной! Долгие десять лет не чувствовать его тепла рядом с собой на ложе... Забыть его улыбку, его запах... Нет, я никогда не забуду их, хотя бы он отсутствовал не десять, а двадцать лет. Но он — будет ли он так же помнить меня все эти годы? Я стану совсем старухой, когда он вернется, — мне будет двадцать девять лет! А Телемах? Ведь это значит, что он вырастет без отца. Кто будет учить его всему тому, что должен знать и уметь мужчина? На Лаэрта надежды мало — он ни о чем не думает, кроме своих яблонь и виноградников.