Олег Григорьев – Эпоха роста. Лекции по неокономике. Расцвет и упадок мировой экономической системы (страница 85)

Опять-таки азиатский экономический кризис есть следствие избыточных вложений капитала и реализации стратегии carry-trade после краха японского пузыря в 1991 году. Чтобы понять японский пузырь, нам надо отойти еще дальше в историю и вспомнить соглашение в «Плаза» (1985). Ну и так далее. На самом деле, здесь пропущено множество промежуточных звеньев, не указаны дополнительные обстоятельства. Написать полную историю современного финансового кризиса с чисто финансовой точки зрения можно, но она будет выглядеть неполной. А главное, она будет порождать иллюзию, что всего этого можно было избежать.

Ну да, в реальной истории случилось некое событие, а могло не случиться. Лица, принимающие решения, в такой-то момент решили так, а могли бы иначе. И никакого кризиса, ни 2008 года, ни 2007-го, ни даже еще более ранних не случилось бы, и мировая экономика развивалась бы, как ей и положено, равномерно и поступательно.

При таком изложении истории трудно удержаться от разного рода конспирологических измышлений: почему были приняты те или иные решения, знали ли люди, их принимавшие, к каким последствиям эти решения приведут? Мы-то задним числом знаем, так почему бы не предположить, что и они знали или могли догадываться. Впрочем, с другой стороны, мы не знаем всей совокупности обстоятельств. Быть может, принимая то или иное решение, эти лица старались избежать каких-то угроз, которые на тот момент им казались более серьезными. И те угрозы не реализовались – поэтому мы про них ничего и не знаем. В общем, можно много извести бумаги и защитить не одну диссертацию, рассуждая на эти темы, только вряд ли это поможет понять происходящее и выработать какие-то действенные рецепты на будущее.

Такой способ рассказывания истории, хотя и возможен, но малопродуктивен. Поэтому я буду рассказывать ее по-другому, опираясь на ранее выработанное понимание экономических процессов, в частности на то, как взаимодействуют финансовый и потребительский сектора в экономике.

Восстановление мировой экономики после Второй мировой войны было более длительным и масштабным, чем после Первой. Тут сработал целый ряд причин, из которых я назову только четыре. Во-первых, были учтены ошибки, допущенные в ходе реструктуризации мировой экономики после предыдущей мировой войны. Не ставился вопрос об оплате военных долгов за счет репараций с проигравших государств. Значительная часть военных долгов была списана или реструктуризирована. Развитие экономики начиналось «с чистого листа» и при этом в рамках плана Маршалла были выделены значительные суммы на восстановление европейских экономик, в том числе и немецкой.

Во-вторых, восстановление мировой экономики шло уже полностью в рамках американской, более глубокой системы разделения труда. При этом, и это в-третьих, была разрушена старая колониальная система, сняты барьеры для мировой торговли, так что полем для операций финансового сектора стал весь мир (за исключением стран социалистического лагеря).

Ну и, в-четвертых, в экономической теории и практике, особенно в Европе, господствовало кейнсианство, то есть предполагалась активная роль государства в экономике, вплоть до создания институтов индикативного планирования и массовой национализации компаний. Правительства реализовывали масштабные социальные программы, боролись с бедностью и так далее.

Однако уже к концу 1960-х годов потенциал роста был исчерпан. Экономическое развитие стало сталкиваться с проблемами как на национальном, так и на международном уровне. Темпы роста стали замедляться, финансовый сектор испытывал трудности с возвратом вложенных в экономику денег. На этом фоне правительства в соответствии с кейнсианскими рецептами начали расширять социальные программы, то есть увеличивать объемы потребительских денег в экономике. Как выразился американский президент Ричард Никсон, «сегодня мы все кейнсианцы». Реакцией на это был рост потребительских цен и соответственно отток потребительских денег из финансового сектора, что еще более осложнило его положение.

Наступила эпоха стагфляции, когда одновременно наблюдался и застой в экономике, и инфляция – сочетание, которое в рамках традиционных моделей было невозможно.

Финансовый сектор начал активно искать возможности решения возникших у него проблем, и нашел их там же, где и почти столетием раньше. Помните: «вывоз капитала, в отличие от вывоза товаров, приобретает особо важное значение». Если до 1970-х годов взаимоотношения между развитыми и развивающимися странами были преимущественно монокультурными, то теперь они постепенно начали трансформироваться в инвестиционное взаимодействие.

Вспомним теперь, что мы говорили на второй и третьей лекциях, и о чем я уже упоминал в ходе нынешней лекции.

Для отдельных компаний финансового сектора перенос производства в страны с низкой стоимостью рабочей силы – необычайно прибыльная операция. Я тогда приводил расчеты: торговля с развивающейся страной в предельном варианте приносит финансовому сектору доход в 35 миллионов условных долларов, а перенос производства при тех же условиях – 750 миллионов.

Но эти 750 миллионов долларов – вычет из регулярно получаемых в развитой стране потребительских денег, сумма, на которую уменьшается совокупный спрос в мировой экономике. Так что перенос производства в развивающиеся страны только усугублял проблемы в развитых странах и для всего финансового сектора в целом, усиливая стагнацию. Это с одной стороны.

А теперь посмотрим на ситуацию с другой стороны.

Доходы финансового сектора (не всего, а отдельных его сегментов) начали бурно расти. Но их некуда было размещать. Сами операции по переносу производства в развивающиеся страны много денег не требовали. В сущности, мы можем в качестве базового рассматривать такой случай, когда, скажем, оборудование, необходимое для регулярной замены выбывающих мощностей на Западе, что уже было предусмотрено бизнес-планами, просто устанавливалось в развивающихся государствах.

То есть, по сути дела, для финансового сектора эта операция была как бы бесплатной. Деньги на замену оборудования так и так выделены в рамках обычных поступлений от бизнеса, а уж куда оно там устанавливается – это неважно. Конечно, какие-то дополнительные издержки финансовый сектор должен был нести – на создание инфраструктуры, взятки и так далее. Впрочем, начиная с какого-то момента сами развивающиеся страны начали соревноваться за привлечение иностранных инвестиций, создавая объекты инфраструктуры за свой счет, в крайнем случае за счет кредитов международных организаций или международной помощи [150].

Итак, финансовый сектор начинает получать гигантскую дополнительную прибыль, которую ему некуда вложить в рамках текущих бизнес-процессов. Собственно, мы знаем, куда эти прибыли были направлены.

1. Финансирование, так сказать, новых технологий. Как многим уже понятно, я с огромным скепсисом отношусь к шумихе по поводу инноваций и новых технологий. Смысл возникновения этой шумихи мне понятен. В какой-то момент у богатых дяденек завелось много-много денежек, и масса людей начала думать, как бы заставить их поделиться.

Конечно, изначальный импульс такого рода кампаниям дают энтузиасты-бессеребренники, которые сами искренне верят в то, что они проповедуют, и которые уверены, что их идеи способны преобразить мир [151]. Но как только кто-то, неважно почему, обратит внимание и выделит деньги, тут же появляется толпа тех, кто будет кричать: смотрите, имярек уже выделил деньги, уже сделал выигрышную ставку. За новой технологией будущее – кто не успеет, тот навсегда опоздает.

Я помню, как в начале нулевых годов появилась информация, что какое-то уважаемое подведомство ООН сообщило, что согласно его оценкам нанотехнологии являются самым перспективным направлением исследований. Я не поленился, посмотрел в первоисточник. Да, там такие слова были сказаны, хотя общий тон был более умеренный. Но самое главное, на основании каких данных делалась эта оценка. Не на основе реальных результатов, достигнутых нанотехнологиями. В докладе как раз подчеркивалось, что их нет и они нескоро появятся. А весь вывод базировался на том, что за последние несколько лет нанотехнологии лидировали по количеству средств, привлеченных на исследования в этой области. В общем, перспективность технологии определяется тем, сколько денег в нее влили, то есть успешностью рекламной кампании, чистым пиаром.

Кризис рынка высокотехнологичных компаний, унесший триллионы долларов инвестиций, был естественной расплатой за такой подход. Впрочем, как показывает опыт последних лет, должные уроки из этого кризиса не были извлечены, так что очередная расплата последует. А что? Денег в финансовом секторе сейчас стало меньше, но у кого-то они остались. Вкладывать их опять-таки некуда. А система уже сложилась – надо только постоянно подкидывать новые модные темы.

Я не хочу сказать, что вложения в новые технологии вовсе уж бесполезны. Обильные денежные вливания куда бы то ни было какой-то результат могут дать. И IBM, и Microsoft, и Apple, и некоторые другие реально успешные компании информационного сектора – не фикция. Но их финансовые результаты просто несопоставимы с общим количеством средств, вложенных в эту отрасль. В целом же она убыточна и будет приносить убытки и впредь.