Олег Григорьев – Эпоха роста. Лекции по неокономике. Расцвет и упадок мировой экономической системы (страница 87)

Современный экономический кризис.

Таковы были основные, на мой взгляд, тенденции, характеризующие экономическое развитие в предкризисные четверть века. Еще раз напомню: в основе лежал процесс перемещения производства в развивающиеся страны с низкой стоимостью рабочей силы. В результате финансовый сектор начал получать огромные доходы, которые размещал в развитых странах, что и способствовало поддержанию глобального спроса в мировой экономике.

Однако поддержание всего этого механизма на ходу требовало, чтобы доходы финансового сектора от взаимодействия с развивающимися странами постоянно росли. Только при этом условии можно было снижать ставку процента, что стимулировало бы расширение кредитования в развитых странах и помогало бы мировой экономике не свалиться в дефляционный кризис. Однако, начиная с какого-то момента времени, эти доходы расти перестали.

Та ниша, на которую ориентировался финансовый сектор, а именно гигантские запасы дешевой рабочей силы в Китае и других государствах Юго-Восточной Азии (при определенных требованиях к наличию инфраструктуры), постепенно начала вырабатываться. Доходы работников в задействованных странах, а значит, и издержки финансового сектора начали расти, уменьшая прибыль и снижая возможности финансового сектора кредитовать потребителей в развитых странах на прежних условиях.

Круг допустимых заемщиков начал сужаться, а ставка процента, вместо того чтобы снижаться, как она это делала долгое время и к чему все привыкли, начала расти. Те, кто набрал кредитов в расчете на то, что ему удастся, когда наступит время, перекредитоваться на более выгодных условиях, либо не смогли расплатиться, либо вынуждены были снизить свое потребление.

Опция «не смогли расплатиться» спровоцировала финансовый кризис, опция «снизить потребление, чтобы расплатиться» повлекла за собой дефляционный экономический спад. Все это происходило одновременно, и одна тенденция усиливала другую. Вот, в сущности, и все, что произошло с мировой экономикой начиная с 2007 года.

Следует отдать должное политическим и денежным властям ведущих стран мира. Они действовали оперативно и достаточно эффективно. Что, впрочем, неудивительно, так как весь инструментарий известен еще с эпохи Великой ценовой депрессии (и даже еще раньше) и опыт его использования за почти 150 лет накоплен значительный. Конечно, требовалась координация действий, однако способы такой координации были наработаны давно в рамках существования «большой семерки» промышленно развитых капиталистических государств. Эти методы были перенесены на более широкой круг государств («большая двадцатка»), что также было правильно, поскольку число влиятельных участников мирового экономического процесса за время переноса производства в развивающиеся страны расширился.

Наверное, что-то можно было сделать лучше, что-то вообще не надо было делать. Где-то решения принимались быстро и оперативно, где-то, например в Европе, они вязли в бюрократическом болоте и экономических предрассудках. Можно упрекнуть экономистов и экспертов в том, что они проспали начало экономического кризиса в 2007 году, хотя снижение на рынке недвижимости США было очевидным, и не предвидеть, к каким последствиям оно может привести, при наличии хотя бы минимального здравого смысла было нельзя. Потом, когда ситуация в августе 2007 года обострилась, масштабы проблем были многократно занижены. Я хорошо помню, как весной 2008 года всех пытались убедить, что основные трудности позади и экономика США вместе с мировой уже выкарабкивается из той небольшой ямки, в которую невзначай попали. Так что, когда мировая экономика после краха Lehman Brothers вошла в пике, мало кто оказался к этому готов.

Неокономики, в том виде, в каком она представлена в этих лекциях, еше не существовало. Она представляла собой несколько общих, лишь немного развернутых суждений, но даже они тогда позволяли понять, что речь идет о действительно серьезном, можно сказать, системном кризисе. Но это так, к слову.

Как ни оценивать оперативные действия политических и денежных властей в условиях кризиса, в их основе лежали и до сих пор лежат ложные представления о перспективах и возможностях мировой экономики.

У ортодоксальной экономической теории и у неокономики существуют серьезные расхождения по поводу того, как рассматривать и описывать экономические кризисы и какие выводы из этого делать. Для ортодоксальной экономики кризисы – это просто заминки на пути неуклонного поступательного роста экономики, что является ее естественным состоянием.

Эти заминки бывают кратковременными, бывают почему-то – вон, до сих пор по поводу причин и характера Великой депрессии идут жаркие споры – длительными и тяжелыми. Тем не менее все это не более чем временные трудности одного и того же порядка. Вспомним, с каким азартом экономисты обсуждали вопрос о том, какую букву латинского алфавита подобрать для описания нынешнего кризиса: V, U, L, W и так далее. Мол, на какой из ранее случавшихся кризисов похож этот.

А раз кризис такой же, как и другие, то рано или поздно мировой экономический рост восстановится. Пессимисты, правда, призывают не забывать о том, что Великая депрессия завершилась мировой войной и только пытаются угадать, кто, с кем и по какому поводу будет воевать. Прочие же уже слегка поднадоели своими мантрами про восстановление мировой экономики, признаки которого они регулярно находят, чтобы потом вновь отложить чаемый момент на более позднее, но не такое уж и отдаленное время.

По мере того как выход из кризиса из года в год переносится, некоторые начали поговаривать о наступлении эпохи «новой нормальности». Мол, низкие темпы роста экономики теперь будут всегда, и в этом нет ничего страшного. Ну да, особенно для развивающихся государств и их жителей. Раньше, далеко не у всех, но у некоторых была хоть какая-то надежда, что у них есть шанс в относительно короткое время выбраться из нищеты.

Теперь же они должны уповать исключительно на то, что ортодоксальная экономическая наука права и каждая страна, поднатужившись и опираясь на собственные силы, в течение одного-двух столетий сможет развить свой внутренний рынок и построить такую же экономику, какая есть в развитых странах.

Но это пока так, колебания вокруг генеральной линии. Генеральная же линия все еще заключается в том, что надо пережить тяжелые времена, а потом все наладится.

Для неокономики, как нетрудно понять из моего рассказа, проблема заключается не в дефляционных кризисах. Если мы рассматриваем экономические процессы с точки зрения взаимодействия финансового и потребительского секторов, то мы видим, что такое взаимодействие постоянно порождает дефляцию и создает стимулы для вывода денег из оборота. С точки зрения неокономики предсказывать кризисы – довольно-таки бессмысленное занятие. Условия для них всегда присутствуют. Загадочны не кризисы, загадочен экономический рост.

Интерес представляют как раз причины, по которым экономика все-таки в какие-то периоды времени растет. К оценке нынешнего состояния мировой экономики я подхожу именно с этой точки зрения.

Возможен ли рост?

Как и почему мировая экономика может начать расти в современных условиях?

До промышленной революции рост производства определялся специализацией в использовании природных ресурсов и вовлечением новых территорий с их эффективными ресурсами в экономический оборот. Сегодня надеяться на этот источник развития смысла нет. Я не хочу сказать, что новые крупные геологические открытия невозможны. Но очень трудно себе представить, каких масштабов должны быть такого рода открытия, чтобы дать импульс махине мировой экономики с ее гигантскими объемами потребления ресурсов.

Скорее все-таки мы будем сталкиваться с постепенным ухудшением ситуации с ресурсной обеспеченностью экономического развития.

Промышленная революция дала новый мощный источник экономического развития – углубление разделения труда. Оно худо-бедно, с перебоями и жесточайшими кризисами обеспечивало экономический рост до конца 60-х годов прошлого столетия. При этом произошел переход от английской модели разделения труда, исчерпавшей себя к последней четверти прошлого столетия, к американской, которая придала углублению разделения труда новый импульс. Я достаточно подробно рассказал, как это было. И совершенно очевидно, что для появления новой модели разделения труда в сегодняшнем мире нет никаких оснований.

Как мы помним, в основе перехода к более высокому уровню разделения труда находился многолюдный рынок с более высоким уровнем сначала реальных, а потом и номинальных доходов населения. Китай еще более многолюден, чем США в XIX веке, но его развитие определяется как раз низким уровнем доходов населения. Так что тут прорывов в уровне разделения труда ожидать не следует.

В лекции про научно-технический прогресс я говорил, что переход на новый уровень разделения труда расчищает дорогу новым машинам и технологиям. Я не могу сказать, что этот потенциал американской системы разделения труда полностью исчерпан. Технические улучшения в отдельных производствах происходили и в 1970-е, и в последующие годы. Будут они происходить и дальше. В каких-то узких направлениях вполне возможны и прорывы. Но основной потенциал технических усовершенствований, связанных с достигнутым ныне уровнем разделения труда, уже исчерпан. Так что научно-технический прогресс вряд ли может стать источником экономического роста, разве что сменится его модель. Не случайно же говорят об «инновационной паузе». Про потенциал технологий, которые стали популярными в эпоху изобилия денег финансового сектора, я уже говорил и повторяться не буду.