Олег Григорьев – Бег и ничего лишнего (страница 2)

Что такое статистика в спорте, я знаю хорошо. Статистика – это когда у тебя есть результаты, а у них есть цифры. И эти цифры никогда не совпадают, если ты неудобный человек.

– Хорошо, – говорю я и выхожу.

В коридоре прошу соединить с директором. Телефонная трубка пахнет чужими разговорами.

– Здравствуйте, это Григорьев. Я пришёл по своему вопросу, а меня тут футболят.

Голос в трубке оказывается уверенным. Такие голоса бывают у людей, которые привыкли, что их слушаются.

– Забудь это слово, – говорит директор. – Никто тебя не может футболить. Я буду через час. Сходи пообедай, и мы решим твой вопрос.

Я выхожу на улицу. Город шумит, люди куда-то бегут. Интересно, они знают, зачем бегут? Я знаю, зачем бегаю я. А они?

Через час я возвращаюсь. Все действующие лица уже в сборе. Сидят вокруг стола, как присяжные. На столе – бумаги. Бумаг много, их распечатали за пять минут. Те самые рейтинги, которые не могли найти две недели.

Моя фамилия – в списке. Моя позиция – в таблице. Всё чётко, всё по-честному. Оказывается, у них есть статистика. Оказывается, они её видят. Просто раньше не хотели.

Итог: меня поставили на ставку. В тот же год вручали грамоты на День физкультурника и на Новый год. Вручал тот самый персонаж, который спрашивал: «Да кто ты такой, чтобы отвлекать нас от работы?»

Он улыбался. Я тоже улыбался. Все улыбались. Так устроена жизнь: сначала ты – никто, потом ты – победитель первенства России. Разница только в том, сколько времени прошло между этими состояниями и сколько кабинетов ты обошёл.

Я потом думал: а ведь если бы я не пошёл тогда, если бы сдался, если бы поверил в статистику, которую они смотрят каждый год, – ничего бы не было. Ни ставки, ни грамот, ни уважения. Пришлось бы бегать бесплатно. А бегать бесплатно я, в общем-то, и так умею. Но получать за это деньги – приятнее.

Хотя, если честно, я бы всё равно бегал. Просто так. Потому что бег – это единственное, что у меня есть. И у них есть. Только они об этом ещё не знают.

4. Попытка трудоустройства 2.0

В спортшколе всё серьезно. Не то чтобы там занимались спортом – спортом занимаются на стадионе, в манеже, наконец, в лесу. А в спортшколе занимаются бумагами. Бумаги – это святое. Без бумаги ты не спортсмен, а так, бегущий.

Прихожу я, значит, оформляться. Хочу стать детским тренером. Не то чтобы я мечтал об этом с детства, но жизнь сложилась. Бегаю быстро, умею объяснять, детей люблю. В меру. Как положено.

Сидит женщина. Не та, что проверяет билеты в автобусе, с усталым лицом и вечным «проходите-проходите», а другая. Помоложе, но с тем же выражением. Таким выражением смотрят на тараканов, которые почему-то не дохнут.

– Вы должны принести, – говорит она и смотрит куда-то в стену, будто текст читает с неё. – Пятнадцать заявлений от родителей на зачисление в спортшколу. И на отчисление из спортшколы.

Я слушаю и пытаюсь понять логику. Логики нет, но есть интонация. Интонация уверенная, как у человека, который знает, что прав, хотя объяснить не может.

– Зачем на отчисление? – спрашиваю.

Она вздыхает. Такие вопросы ей задают каждый день, и каждый день приходится объяснять то, что объяснить нельзя.

– Для того, – говорит она медленно, чтобы до меня дошло, – что если ребёнок перестанет заниматься, чтобы потом его не искать. Но если он перестанет заниматься, то вы должны его разыскать и тренировать.

Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. Между нами – пропасть. С одной стороны – здравый смысл, с другой – инструкция.

– То есть, – уточняю я на всякий случай, – я должен принести заявление на отчисление для ребёнка, который ещё даже не зачислен. Чтобы потом, если он бросит, я его искал и тренировал. Хотя он уже отчислен.

– Всё правильно, – говорит она. И по лицу видно: она действительно так думает.

Весь этот диалог сопровождается действием. Женщина сидит и наклеивает новогоднюю бумажку на бутылочку шампанского. Маленькую такую, подарочную. Аккуратно разглаживает, поправляет, любуется. Новый год скоро. Праздник. Люди добреют.

– Если Вам всё понятно, – говорит она, не отрываясь от бумажки, – то можете пройти в отдел кадров.

Я выхожу. В коридоре стоят родители с детьми. Дети бегают, родители волнуются. Они ещё не знают, что их ждёт. Что для того, чтобы ребёнок начал бегать, нужно сначала написать заявление, чтобы он перестал бегать. А потом, если он перестанет, его надо искать и тренировать. Зачем – непонятно. Но инструкция есть.

В отдел кадров я не пошёл. Пошёл домой. Думал всю дорогу. О том, как устроена жизнь. О том, что бумажки важнее людей. О том, что новогоднее настроение не спасает от абсурда.

А потом побежал. Потому что бег – это единственное, что спасает. Когда бежишь, нет ни заявлений, ни инструкций, ни отчислений. Есть только дорога, ветер и ты.

И этого достаточно. По крайней мере, пока бежишь.

5. Ещё одна попытка трудоустройства, или как я прошёл точку невозврата

Та женщина из отдела кадров – я её запомнил. Таких в советских учреждениях было много, а в российских, как выяснилось, осталось не меньше. Они сидят в кабинетах десятилетиями, переживают директоров, министров, эпохи, а сами не меняются. Как музейные экспонаты, только живые и опасные.

Она была типичной. Лет пятидесяти пяти – шестидесяти. Причёска – химическая завивка, которая, кажется, делалась один раз в 1985 году и с тех пор только подновлялась. Волосы торчали во все стороны, как у пугала, но пугало хотя бы полезно – ворон отпугивает. А эта отпугивала людей.

Очки в массивной оправе, какие сейчас уже не носят. На переносице – след от них, красная вмятина. Губы тонкие, поджатые, будто она только что лимон съела или вспомнила, что зарплату не повышают. На шее – платочек, заколотый брошкой. Брошка дешёвая, но гордая.

Она сидела за столом и ела гречку с курицей. Когда я вошёл, даже не подняла головы сразу. Сначала дожевала. Потом посмотрела поверх очков. Взгляд тяжёлый, как у прожжённого следователя, который уже заранее знает, что ты виноват. Просто ещё не решил в чём.

– Чего пришёл-то? – спросила она.

Не «здравствуйте», не «чем могу помочь». Именно «чего пришёл-то». С интонацией, которая означала: «Ты мне мешаешь, ты здесь лишний, проваливай».

Я объяснил. Она слушала и продолжала жевать. Гречка пахла луком и домашним уютом, которого в этом кабинете быть не могло. Стол завален бумагами, на подоконнике – фикус в горшке, фикус тоже выглядел уставшим от жизни.

– Документы давай, – сказала она, когда я закончил.

Я говорю: мои документы у вас есть, я здесь раньше работал спортсменом-инструктором. Могу в электронном виде прислать.

Она посмотрела на меня так, будто я предложил ей переписать всё от руки на бересте.

– А вдруг они поддельные? – спрашивает.

Я чуть не рассмеялся. Паспорт, диплом, трудовая книжка – поддельные. Человек приходит устраиваться на четыре тысячи триста рублей и приносит фальшивки. Ради чего? Чтобы сидеть в этом кабинете и любоваться на её фикус?

– Пошлите запрос и проверьте, – говорю. – И вообще, может, не будем заниматься ерундой? Я к вам на четыре триста устраиваюсь.

Она даже жевать перестала. Медленно положила вилку. Посмотрела на меня с таким выражением, будто я оскорбил её священные профессиональные чувства.

– Ну и что же, что на четыре триста? – произнесла она.

И в этом «ну и что же» было всё. Вся её власть над бумажками, над ставками, над людьми, которые вынуждены сюда приходить. Потому что она – хозяйка стола, хозяйка печати, хозяйка решения. Четыре тысячи триста – это не деньги. Это принцип. А принцип – это святое.

Я посмотрел на неё. На её химическую завивку, на брошку, на остатки гречки в тарелке. И понял: разговаривать бесполезно. Она не враг. Она – система. Система, которая сама не понимает, зачем она существует, но существует упорно и последовательно.

– Ок, до свидания, – сказал я и вышел.

Она даже не ответила. Наверное, доедала гречку.

Я потом вспоминал эту женщину. Не со злом, а с каким-то даже любопытством. Интересно, она понимает, что её работа – не бумажки перебирать, а людям помогать? Или для неё люди – это помеха, которая мешает обедать и заполнять журналы? Наверное, не понимает. Иначе давно бы сошла с ума. Или стала человеком.

Второе – реже.

6. Корпоратив спортивной команды ФСИН

Забег прошёл без особого провала, но и без блеска. Всю ночь перед забегом лезли в голову мысли: что делать дальше и как быть? Была неопределённость. Худшая из всех возможных состояний.

Тогда ещё в Саратове могли провести тридцатого декабря корпоратив спортивной команды ФСИН. Спустя годы это кажется невозможным. А тогда всё было по-другому, и люди были в работе до конца. Это уже потом корпоративы начали проводить чуть ли не восемнадцатого числа, и с соревнованиями стало примерно так же.

– Ну что, Диман, давай жахнем!!!

– Давай.

Подходит Саныч и по-стариковски бурчит: мол, у этих спортсменов никогда не будет результатов.

Рядом проходит ещё один человек, довольно-таки заслуженный в спорте, и кидает короткую фразу:

– Как раз наоборот.

Потом мы паримся. Я ворую с банкета бутылку шампанского. Не то чтобы она мне была нужна – я вообще не пью, – но надо же было что-то добыть? Ритуал такой.

Прощаемся с начальником, поздравляем друг друга. Спрашиваем, не помочь ли чего убрать? На что он отвечает, что на этот случай у него есть специальные люди, а мы должны бегать быстро.