Олег Григорьев – Бег и ничего лишнего (страница 1)

Олег Григорьев

Бег и ничего лишнего

Глава 1. Бег и ничего лишнего

1. О том, как всё начиналось

Недавно мне моя жена сказала, что не верила в то, что у меня что-то получится со школой бега.

Она сказала это спокойно. Без злости, без упрека, без того особого женского подтекста, который означает, что разговор будет долгим и тяжелым. Просто сообщила факт: не верила. Как сообщают, что хлеб закончился или что звонила мама.

А я после этого разговора зачем-то полез в группу во ВКонтакте. Ту самую, старую, где всё начиналось. Пролистал ленту до самого низа – до первых постов, до первых логотипов, до первых фотографий с тренировок. И нахлынуло.

Сижу, смотрю в экран и ругаю себя. Где-то не справился. Где-то не отстоял учеников. Где-то, где-то, где-то… Это «где-то» как эхо: чем дальше, тем громче. По этому поводу могу сказать точно: может, и мог сделать лучше, но не был готов. Не дорос. Не дозрел. Не набрался ума-разума. Поэтому и сейчас, с высоты сегодняшнего дня, продолжаю себя ругать. Хотя тогда сделал всё, что мог. Но легче не становится. Потому что всегда кажется, что мог бы ещё чуть-чуть, ещё немного, ещё капельку.

Вернёмся к школе бега.

Меня реально бомбило от этой идеи. Не то чтобы я горел – я горел так, что, наверное, со стороны было видно пламя. Меня трясло. Я просыпался и думал о ней, засыпал и думал. Это была не просто идея – это была одержимость. Но союзников не было. Совсем. Пустота. Был только я и моя уверенность, что это надо делать. И ещё была харизма – я умел объединять людей вокруг себя. А больше я ничего не умел. Совсем ничего. Ни планы составлять, ни деньги считать, ни договоры подписывать, ни с чиновниками разговаривать. Только бежать и звать за собой.

И знаете, оценка Алёны была во многом справедлива. Я тогда действительно не был готов к этому. Не дорос. Не дозрел. Не набрался ума. Но меня бомбило так, что я не мог остановиться. Это было сильнее меня. И даже когда меня выбрасывали на обочину – а выбрасывали, и не раз, – я всё равно оставался в беге. И вокруг меня были люди. Не потому, что я им платил или обещал золотые горы. А потому, что чувствовали: этот чувак не врёт. Он сам верит в то, что делает. А это, знаете, редкость. Это вообще почти не встречается.

Прошло время.

Дети подрастают. Я смотрю на них и думаю: успею ли я им всё объяснить? Про бег, про веру, про то, что иногда надо просто делать, даже если не готов. Про то, что главное – не уметь, а хотеть. Про то, что если очень сильно хочешь, то научишься. Или не научишься, но хотя бы попытаешься. А попытка – это уже много.

И тут Алёна – моя жена, та самая, которая не верила, – вдруг признаётся. Говорит, что я задал ей такую планку, которую трудно будет преодолеть.

Я даже не сразу понял, о чём она. Думал, про меня, про мои результаты, про мои забеги. А она про себя. Про то, что начала свой путь.

А потом я подумал: ведь с этого всё и начиналось. С неверия. С пустоты. С того, что я один, а вокруг никого. С того, что не умею ничего, кроме как бежать и звать за собой.

И если я сейчас пишу эту книгу – то не для того, чтобы показать, какой я молодец. И не для того, чтобы строчки в протоколах перечислять. А для того, чтобы рассказать: Олег Григорьев – это не строчка в протоколе. Это человек. Который жил, бегал, ошибался, падал и шёл дальше. Который не верил никому, кроме своего внутреннего огня. Который не умел, но очень хотел. Который нашёл людей, потому что сам был настоящим.

Я пишу эту книгу для своих детей. Для Алёны. И для всех, кто когда-нибудь сомневался, стоит ли начинать.

Стоит.

Даже если никто не верит.

Даже если сам не умеешь.

Даже если выбрасывают на обочину.

Просто беги и зови за собой. Остальное приложится.

2. Тридцать первое декабря 2015 года

Утром иду за хлебом. Тридцать первое декабря – день, когда даже хлеб покупать как-то по-особенному волнительно. В очереди все улыбаются, хотя устали и хотят домой. Я тоже улыбаюсь. Я вообще люблю тридцать первое декабря. Есть в нём что-то такое… обещание.

Звонит родственник. Говорит, что его дочь учится в школе журналистов и хочет взять у меня интервью. Я говорю: давай. Хотя какое интервью тридцать первого декабря? Люди ёлки наряжают, оливье режут, а тут – интервью. Но, видимо, им нужно. Журналистика не ждёт.

Звонит ученик. Говорит, что ночью дежурил в больничке, ветки били в окно и не смог уснуть. На длительную пробежку не приедет. Я понимаю. Ветки – это серьёзно. Особенно когда они бьют в окно, а ты устал после смены.

Пишет Шилыч: болит горло, на набережную не приедет. У Шилыча вечно что-то болит. В этот раз горло.

Погода около – 15°. Прохладно, как говорят в Саратове. На самом деле – холодно. Но для бега нормально. Бегуны вообще не мёрзнут. Или мёрзнут, но не признаются.

Только Влад пришёл ко мне во двор. Один Влад. Остальные или спят, или болеют, или ветки считают.

Принимаю решение: едем бегать в лес. Переоденемся в клубе «Сокол» и побежим. Лес – это хорошо. В лесу тихо, снег, ёлки. Почти как в сказке. Только бежать надо.

У нас с Владом задание одно – двадцать километров. Только скорость разная. Я бегу быстрее, он – медленнее. Так бывает. Не всем же быть рекордсменами.

Я пробегаю за 1.18. Хорошо бежалось. Прям понравилось. После Кисловодска ход есть. Кисловодск – это волшебное место. Там воздух такой, что ноги сами бегут. Или кажется.

Прибежал в «Сокол», жду Влада. Общаюсь с дежурной. Смотрим новогодние передачи. По телевизору что-то про чудо, про любовь, про то, как все будут счастливы в новом году. Дежурная вздыхает. Ей ещё дежурить, а хочется домой.

Наконец Влад прибежал. Мы поехали домой. Влад говорит, что сейчас поспит и будет работать, отмечать не будет. Но тем не менее поздравляет меня и жену. Работа – это святое. Особенно тридцать первого декабря.

Прихожу домой. Как раз привезли тортик. Яря гоняет на ходунках и разносит кухню. Яря – это сын. Ему годик или около того. Он не знает, что такое Новый год, но уже понимает, что можно шуметь.

Мы с Аленкой пьём чай и пытаемся разговаривать. Трудно разговаривать, когда ребёнок разносит кухню. Но мы стараемся.

Наконец звонит ученик: готов идти в баню. Тот самый, который ночью дежурил и ветки считал. Видимо, отоспался.

Захожу в пивнуху, беру пива и иду в баню. Пивнуха тридцать первого декабря – это отдельный мир. Там уже всё по-праздничному. Или по-похмельному. Трудно сказать.

В бане становится совсем весело и круто. Начинают поздравлять люди. В бане все равны. Голые и с вениками. И все желают счастья.

Прихожу домой на веселе. Хорошо так, по-новогоднему. Понимаю, что для моего фирменного блюда не хватает яиц. Фирменное блюдо – это мясо по-французски. Или что-то типа того. Я не очень помню рецепт, но яйца там точно нужны.

Иду в «Ленту». Магазин работает. Ещё как работает. Там полно таких же, как я, – забывших купить яйца. Беру яйца и картошку. Заодно смотрю на людей. Все счастливые, суетливые, с пакетами. Красивое зрелище.

Прихожу, включаю «Иронию судьбы». Без этого фильма Новый год не Новый год. Хотя его уже сто раз показывали, но всё равно. Жарю мясо. Аленка уложила Ярика. Накрываем стол на пеленальном столе. У кого есть маленькие дети, тот поймёт. Пеленальный стол – это не только для пелёнок. Это ещё и для новогоднего ужина, когда нет другой поверхности.

Смотрим новогодние передачи. Дядя Вова толкает речь. По телевизору. Все слушают. Хотя что нового может сказать дядя Вова? Но традиция.

Мы одеваем куртки и выходим на балкон с шампанским. Смотрим салют. Город взрывается огнями. Красиво. Холодно. Но красиво.

Чувствуем себя счастливыми.

Тот Новый год я запомнил как действительно ожидание чего-то нового. Оно и было. До сих пор помню те ощущения в теле. Лёгкость. Радость. Веру в то, что всё будет хорошо.

И знаете, ведь было. Не сразу, не всё, но было. Потому что если веришь и бежишь – обязательно будет.

Даже если утром тридцать первого декабря тебя ждут только один ученик и магазин за яйцами.

3. Попытка трудоустройства

– Здравствуйте, – говорю.

– Здравствуйте, – отвечают.

– Ну как там мой вопрос?

– Какой вопрос?

Это нормально. В учреждениях быстро забывают не только вопросы, но и тех, кто их задаёт. Люди текут сквозь кабинеты, как вода сквозь песок.

– Вопрос о моём трудоустройстве, – напоминаю я.

– Я первенство России выиграл.

Женщина за столом смотрит на меня с интересом. Не с добрым интересом, а с таким, с каким смотрят на насекомое, которое залетело в форточку и теперь не может найти выход.

– Так это мы должны кого-то уволить, – говорит она.

– Я понимаю, – отвечаю. – Увольняйте.

Она даже привстала от такой наглости.

– Да кто ты такой, чтобы из-за тебя увольнять кого-то?

Я мог бы сказать, что я – победитель первенства России. Что я пробегаю столько-то километров в неделю. Что моё сердце бьётся реже, чем у обычных людей. Но вместо этого я говорю просто:

– Я – победитель первенства России и уже давно должен получать эти деньги.

Она смотрит в какие-то бумажки. Бумажки у нас любят. Без бумажки ты человек, с бумажкой – кандидат в люди.

– Да что ты говоришь, – произносит она с интонацией, которая означает, что мне не верят. – Мы каждый год смотрим статистику.