Олег Готко – Земляки по разуму (страница 88)
Димка перестал заливаться визгливым хохотом и вставил:
— Устами дурака глаголет истина.
— Сам дурак!
— Заткнитесь! — Уцли-Хруцли подпер руками бока и поочередно одарил приятелей взглядом. — Вместо того, чтобы спорить, надо взять и поехать к нему. К тому же я тоже его давненько не видел! Собирайтесь!
— Никуда я не поеду, — заявил Саньковский. — И тебя не пущу!
— Это еще почему?
— Я волнуюсь за Машку.
— Ничего страшного с ней случится не может, доверься мне!
— Хватит с меня того, что тебе доверилась она! Я хочу знать, в конце концов, где моя жена?
— Вопрос не по адресу!
— Вдруг она вообще никогда не вернется?.. — неожиданно Семен сменил крик на хныканье.
Уцли-Хруцли подошел и погладил его короткостриженную голову:
— А ты сам долго продержался в моем теле?
Этот вопрос не только немного утешил Саньковского, но и дал мощный толчок Рынде, оцепеневшему от своих предположений. В его не менее стриженой голове забрезжили первые проблески понимания ситуации.
— Так ты на самом деле тот самый вождь, которого я?..
— Ну конечно! — вождь повернулся к нему. — А ты что думал?
— Называй меня инакомыслящим, — процитировал Василий Самохина и принялся клясть себя на все заставки за несообразительность.
— Ну, тогда в путь! — скомандовал Уцли-Хруцли.
И они все ушли ровно за семь с половиной минут до того, как домой пожаловала настоящая хозяйка.
Распространяя вокруг себя жуткие радиопомехи, Мария ворвалась домой сквозь замочную скважину. Рецепторы, любовно выращенные вождем за многовековую историю, тут же, даже еще раньше, чем развернулись видеосредства, уловили наличие в атмосфере паров спиртного.
— Совсем совесть потеряли! — воскликнула Саньковская и прислушалась. Ей никто не возразил из-за своего отсутствия. Она задумалась — задача, состоящая в том, чтобы дать знать мужу о желании вернуться в свое тело не по своей воле усложнялась. Вряд ли Семен слышал то, что она шептала ночью над его головой… Ночью! над его головой! шептала!.. Звучит, как инструкция по проклятию ближних. — Что будем делать?..
В поисках ответа на этот вчерашний вопрос она полетала по комнатам, убрала постель и пустые бутылки. Вдохновение отсутствовало начисто — тело вождя было явно предназначено исключительно для духа, но никак не для вдоха…
— Черт побери! — сплюнуть тоже не было никакой возможности.
Вместо этого Мария подсоединилась к телефонной сети и в виде числового кода достигла аппарата офиса фирмы «Ихтиандр». Там ответили, что никого из директоров на работе нет и, естественно, неизвестно, когда кто-нибудь из них появится. Время до похорон катастрофически просачивалось сквозь силовые линии, которыми она взяла ручку и нацарапала на листке бумаги: «Теперь ты меня не обманешь — не вернусь!» Пусть теперь поломает голову на тему: «Убить нельзя помиловать».
«Заставь дурака молиться — он и мой лоб расшибет! — злобно прошипел лейтенант Горелов. — Если уж не хочешь идти сдаваться, то думай, как выкрутиться из этой самоубийственной ситуации!»
Отец Агафоний еще несколько раз приблизил на безопасное расстояние голову к полу, усеянному осколками, и внял голосу разума. Он поднялся с колен, осторожно стянул покрывало и заставил себя посмотреть на труп. И с сомнением поджал губы. Покойница не была похожа на самоубийцу, но считать ее жертвой у попа тоже причин не было, ведь он с младых ногтей усвоил, что проституция есть зло, подлежащее искоренению. Именно проститутка! Кто еще мог забраться в постель к священнослужителю, как не девица облегченного поведения? Вопрос здесь в другом…
«Забралась ли она сама?» — услужливо подсказал Горелов.
Сама или не сама, но без проделок нечистого здесь не обошлось — любит тот вставлять палки в колеса, желая, чтобы они катились вниз по дороге, устланной благими намерениями… Размышляя об извечной борьбе добра и зла, в эпицентре которой так неожиданно оказался, отец Агафоний подмел осколки и повесил на место икону, но вытащить из тела орудие преступление его рука не поднялась.
— Надо будет присмотреть на кладбище готовую яму, углубить и закопать там эту «прости господи», — пробормотал он, облачаясь в одежды для похоронного обряда и жалея в глубине души, что уже слишком поздно для того, чтобы подложить труп в могилу Михалыча. — Да, только так. Простыни сжечь, одежду ее тоже и пить бросить. Проклятые презентации! Все, надо уходить в глухую «завязку»! Постить, молиться и еще раз постить! Никаких излишеств — простая здоровая пища и святая вода! Тогда, может быть, хоть память пропадать не будет… Ох, грехи мои тяжкие!..
С этими словами поп тщательно запер дверь, не забыв пристроить в потаенном месте «контрольку» — волосок, намотанный между двумя гвоздиками, — на случай нежданных гостей и зашагал по направлению к могилам. Вскоре приехал катафалк с телом старого товарища. В гробу тот выглядел не таким упитанным, как при жизни, но изжелта-синеватое лицо все же сохраняло выражение, присущее майору ГАИ еще при жизни. При взгляде на строго насупленные клочки седых бровей отец Агафоний с ужасом вспомнил, что забыл в суматохе требник. Растерянно оглядевшись, он заметил устремленные на него взгляды и облизал пересохшие губы. Делать было нечего. Все подходящие молитвы забылись и у него не было иного выбора, кроме как затянуть универсальную:
— Отче наш, иже еси на небеси…
Те, кто пришли попрощаться, потупили взгляды, задумавшись о вечном. Начал накрапывать мелкий дождик. Отец Агафоний мысленно перевел дух и возвел очи горе…
Он уже с грехом пополам заканчивал молитву, когда по траурной процессии пробежал тихий ропот. Вздрогнув, поп отвлекся от созерцания небес и его глаза тут же наткнулись на три фигуры, которые решительно пробирались сквозь толпу. К нему.
И доселе непривязанные мысли тут же разбежались по всем извилинам голодными волками, чтобы впиться в них клыками страха.
— Боже мой, не оставь раба своего грешного на съедение псам нечестивым… — тихо заскулил отец Агафоний, но был перебит внутренним голосом: «Теперь ты понял, откуда взялась у нас дома эта стерва?!»
— Откуда? — прошептали помертвевшие губы, а лица, в глазах которых читалась не только холодная ненависть богатых к бедным, но и знание о его, попа, убийственных прегрешениях, приближались неумолимо. Как рок, фатум и судьба…
«Это они ее подложили, а затем прикончили ночью, чтобы подставить тебя! Всё, не видать тебе их денежек, как и не лицезреть Святого Духа. Но ничего! Говорят, сейчас в тюрьмах модно устраивать молебны — не пропадешь!..»
Три метра отделяло попа от Самохина и четы Саньковских, когда те остановились и с лица жены Семена начала сползать злобная улыбка. Тут же над головами людей пронесся дикий вопль вдовы и она рухнула внутрь пустого гроба. Да, там было пусто, потому что тело Вуйко А.М., одетое в парадную форму и годящееся не только для банального закапывания в землю или, к примеру, праздничной кремации, но и на бальзамирование с последующим помещением в хрустальный гроб, медленно возносилось на небеса. Зажав в правой руке свой любимый жезл, оно парило над окаменевшей толпой, не то предлагая облакам разойтись, не то приказывая остальным запомнить его таким. Однако не это поразило отца Агафония — парализовало его то, что на фоне моросящего дождя за спиной покойника отчетливо рисовался прозрачный крест. Если бы не отвисшая челюсть и вывалившийся нехорошего цвета язык, то видение левитирующего трупа вполне ассоциировалось с картиной Сальвадора Дали…
Весь внутренний мир попа начал корежить страшный катаклизм самоуничтожения, потому что никогда не был Вуйко А.М. примерным христианином. О покойном можно было сказать что угодно, но только не то, что он еще при жизни заслуживал вознесения в чертоги Господни…
Обрывки этих мыслей еще метались в голове отца Агафония подобно сухим горошинам в пустой тыкве, когда он бросился бежать, на ходу срывая с себя облачения. Перед дико блуждающим взглядом послушно расступились даже враги и поп, пуская пену, понесся к дому. Он уже не видел, как тело покойного вернулось в гроб, бережно вынуло оттуда свою вдову и мирно улеглось на место; не слышал, как губы Саньковской прошептали на ухо Семену: «Во дает! А ты переживал, где она, что с ней?.. Развлекается девочка в свое удовольствие, только вот понять не могу, чем ей так Михалыч насолил?», а тот лишь мелко дрожал на пару с Самохиным, веря и не веря глазам; не знал, что бегать на свободе ему осталось всего ничего…
Тяжело дыша, отец Агафоний остановился около двери своего дома, с маниакальной подозрительностью оглядел небосклон на тот случай, если кто уже пикирует оттуда по его душу, убедился, что волосок не сорван, и открыл ее. Почувствовав себя в относительной безопасности, поп сбросил с себя обрывки одежды, отчего бледная кожа покрылась пупырышками, и прошел в комнату. Ему думалось, что там он оденет свой старый добрый китель и навсегда исчезнет из родного города под его покровом…
Но не тут-то было. В комнате на стуле сидела мертвая проститутка и, устремив на него неживые очи, лениво мастурбировала разбитой бутылкой. Ничего более богопротивного ни отцу Агафонию, ни лейтенанту Горелову видеть не доводилось и они завопили, садясь в лужу собственного приготовления.