Олег Готко – Земляки по разуму. Книга вторая (страница 4)
– Какому? – Димка попятился, когда вдруг решил, что приятель собирается торговать его скальпом.
– Ты сам его предложил!
– Ничего я не предлагал! – Уверенность в правильности предположения крепла, но пятиться было уже некуда. – Я ещё не сошёл с ума!
– Но это ведь ты предлагал ограбление! – свистящим шёпотом напомнил Длинный.
– Ах, ограбление… – У Самохина отлегло от сердца. – И кого ты собираешься грабить? Его жену?
– Хоть ты и друг, но баран! – выдвинул довольно смелое с его стороны предположение Длинный и тут же уточнил: – При этом ещё и глухой!
– Как будто твои рыбки лучше…
– Они здесь ни при чём. Разве ты не слышал, как она русским языком сказала, что в городе! открылся!! банк!!!
– Не надо закатывать истерику по этому поводу. – Семён поморщился. – Ты же должен понимать, что вся страна, как один, вступила на рыночный путь развития…
– Ты свихнулся, Длинный! – перебил Димка, до которого первым дошло то, что предлагает друг.
– Может быть, это наследственное, – буркнул тот.
В его душе, как и у каждого, жил психотерапевт. Есть такое мнение, что именно благодаря этому факту люди и становятся маньяками.
– Как же ты собираешься это сделать? – Идея была понята, наконец, и Саньковским.
– Я собираюсь это сделать! – отрезал Длинный, глядя в глаза сразу обоим, что с точки зрения офтальмологии считается практически невозможным. – И я это сделаю!!!
Такой взгляд выдержать довольно трудно и друзья переглянулись. Нельзя сказать, что их поразила уверенность Длинного. Банки грабили и раньше, но они были слегка изумлены тем, как мало требуется для того, чтобы добропорядочный гражданин, души не чающий в безобидных рыбках, воспылал лютым желанием преступить закон. Немножко крысиного яда, инфляция и нищие приятели. Меньше, наверное, нужно только коммунисту, которому всё это заменяет ненависть к частному капиталу.
– Вы поможете мне? – требовательно спросил Длинный.
– Ты спрашиваешь так, словно мы нужны тебе в качестве носильщиков… А у тебя есть какой-нибудь план? Банк ограбить – это, знаешь ли, не минное поле перейти… – озадаченно пробормотал Самохин, пытаясь выиграть время, чтобы разобраться в себе – хочется ли ему грабить банки или нет.
– План, который я вам хочу предложить – прост, как две копейки образца тысяча девятьсот шестьдесят первого года. Мы должны зайти, взять деньги и уйти.
– Пришёл, увидел, победил! – восхитился Семён, которому давненько не удавалось сесть за стол, поесть и выпросить у жены добавки.
– Это, Цезарь ты наш доморощенный, понятно. Veni, vidi, vici, – кивнул Димка. – Но как ты собираешься зайти, как взять деньги и, самое главное, как ты с ними уйдёшь?
– Мы, – с надеждой поправил без пяти минут гангстер и с той же верой в лучшее будущее предположил: – Это всё детали, так сказать, мелочи…
– В большом деле не бывает мелочей, – поучительно заметил Самохин.
– Мал золотник да дорог, – поддержал Саньковский. Сейчас он от всей души ненавидел тех, кто швыряется хлебными крошками. От воспоминаний о дразнящем запахе жареной рыбы желудок сводило голодными судорогами.
– Значит вы, в принципе, не против?
– В принципе, дело принципа есть принцип каждого, кто хочет считать, что у него есть принципы, – туманно и загадочно ответил Семён, не собираясь продолжать пустопорожние разговоры на не наполненный желудок. – Сходил бы сначала на разведку, разнюхал бы, что там к чему, а уж потом мы бы вникли в тонкости и выяснили их плюсы и минусы. Возможно, это один из тех современных и модных в нашей стране банков, где обходятся совсем без денег, а?
– Всё может быть, но приходится надеяться на лучшее. – Длинный посмотрел на часы. – Сегодня разведывать поздно. Давай встретимся завтра после обеда. Ты будешь дома?
– Лучше не здесь.
– Ладно, – впервые за весь вечер лицо Длинного озарила скупая улыбка, – а где?
– У меня, например, после двух, – предложил Самохин. Он уже определился относительно своего отношения к деньгам. Тут тоже не обошлось без подсказки жены Семёна – лишних денег не бывает.
– Вот и хорошо. – Закрыв за гостями дверь, хозяин отдался во власть запахов.
Сегодня ужин его заждался как никогда.
Родись Тургенев попозже, то, вполне возможно, что в классическом романе Базаров оказался бы инопланетянином, так как конфликт отцов и детей – проблема вселенского масштаба.
За тридевять тысяч парсеков от Земли, в тридесятой звёздной системе проживали на прекрасной болотистой планете Тохиониус, Фасилияс и необыкновенный вождь. Впрочем, в последнее время его необыкновенность уже здорово привяла. Аборигены частенько использовали электромагнитное тело для лечения нервных стрессов и прочих душевных расстройств, отдавая ему своё. Они справедливо рассудили, что вряд ли существует нечто более идеальное для длительных медитаций, тем более, что нужда в них неуклонно возрастала.
Причиной был никто иной, как Фасилияс. На текущий момент он из маленького головастого несмышлёныша вымахал в здоровенного осьминогообразного и старался пореже встречаться как с отцом, так и с вождём в любом его теле. Тот, правда, менял тела так же часто, как чередуют окраску болотные одуванчики – естественные, но, к счастью, безмозглые враги осьминогов, – и Фасилияс постоянно попадался.
– Я тебя вот таким помню! – со слезой во весь глаз говорил вождь и сдвигал щупальца до тех пор, пока промежуток между ними не составлял несколько микрон – таково было его представление о сперматозоидах.
– Рожал ты меня, что ли? – дерзил Фасилияс, проклиная как смутные фантазии, так и феноменальную память старого пня.
– А ты старшим не хами, с-сынок! – вмешивался в диалог Тохиониус и разговор съезжал на опостылевшие отпрыску рельсы поучений.
Однако общение с агрессивными землянами варварского племени оставило неизгладимые следы в психике Фасилияса, и ему без труда удалось завоевать репутацию самого наглого осьминога в родном секторе болота. Дошло до того, что он начал распространять нелепости о так называемой «физиологической ущербности» нации. У некоторых, разглагольствовал нарушитель гермафродитного спокойствия, семь полов, а у них, значит, всего один, да и тот к сексу имеет весьма сомнительное отношение…
Рожавшим осьминогам старого закала такое нравиться не могло. Уходя медитировать, они в последний тхариузоковый раз предупреждали Тохиониуса, чтобы тот серьёзно занялся воспитанием сексуального маньяка.
В конце концов, всё это стало причиной приблизительно такого разговора:
– Слушай, чадо неразумное… – начал Тохиониус.
– Да, папулька, – отозвался отпрыск.
– Не сметь меня так называть! – прорычал родитель.
– Почему? – чистосердечно удивился Фасилияс. – Эй, вождь! Как ты своего старика называл?
– Папулька, – пробормотал вождь, затем крякнул и застеснялся под недружелюбным глазом Тохиониуса.
– Вот! – Чадо победоносно подняло пару щупальцев. – Слыхал?!
– Дикарь! – прошипел осьминог.
– Но-но, попрошу! – Вождь не привык долго стесняться.
– Ладно-ладно, – перебил его «папулька», – мы здесь собрались не для обсуждения космической этики…
– А зачем же? – поразился Фасилияс с таким видом, словно именно эти проблемы и только они мучили его давно и серьёзно. Возможно, даже стоили ему нескольких бессонных ночей, что не могло не сказаться на здоровье самым пагубным образом. – Я не понимаю…
– Затем, чтобы ты объяснил нам, чем тебе не нравиться однополая любовь?
– Своей платоничностью, – немедленно ошарашил его отпрыск. – Ты сам посуди – никакого разнообразия. Сам себя, гм, опыляешь, сам себе родишь – где же любовь?! Нарциссизм какой-то сплошной!
От такого кощунства Тохиониуса конвульсивно передёрнуло. Плавно вскочив на напрягшиеся щупальца, он забегал земноводным пауком, а затем остановился, вытянул одно из них перед собой и рявкнул:
– Вон с планеты!!!
– Ты ещё скажи – ублюдок! – окончательно добил его Фасилияс и вышел, не забыв гордо покачнуться и прихватить ключи от космического корабля.
Если бы Тохиониус мог, он бы плюнул вслед, но физиология не позволила по-человечески верно и однозначно выразить чувства.
У вождя на кончике языка вертелось нечто неопределённое, вроде того, что «кто кого породил, тому туда и дорога». Фраза была позаимствована из воспоминаний друга Михалыча, который в своё время рассказал, то есть нещадно переврал ему сюжет «Тараса Бульбы». Наблюдая Тохиониуса в расстроенных чувствах, от подсказок он всё же, хотя и не без труда, удержался.
Скорее всего, это и было единственной причиной того, что непризнанный поджигатель сексуальной революции покинул отчий дом живым и невредимым.
Банк не работал.
Когда Длинный подошёл к солидной двустворчатой двери, ему сообщила об этом безрадостная картонная табличка. На сером прямоугольнике так и было написано: «Закрыто».
Он обошёл вокруг здания. С другой стороны дома оказался чёрный ход, через который сновали туда-сюда люди в спецодежде. Между ними, мешая работе, расхаживал толстяк с озабоченным лицом. Дождавшись, когда тот отдалился от двери, Длинный, без труда придав себе такое же невесёлое выражение, прошмыгнул внутрь.
На него никто не обратил внимания.
Через несколько часов, развалившись в кресле дома у Самохина, Длинный с нетерпением поджидал Саньковского, которому в окончательном плане отводилась немаловажная роль. Он курил и загадочно жмурился в ответ на вялые Димкины вопросы. Наконец, раздался звонок и в комнате появился Семён.