Олег Гончаров – Неизвестная. Книга первая (страница 42)
— Но ведь температура понизилась на два градуса, — пожала плечиками Лидочка.
— И что? — хмыкнул Александр Васильевич. — Тут может быть столько причин, что…
— Наверное, вы правы, — согласилась Лида.
А Кондиайн разочаровано махнул рукой:
— Жалко, конечно…
Они уже собрались уходить, но Тамиил вдруг сказал:
— Александр Васильевич, смотрите-ка, — вскинул он руку. — Это же наши.
Варченко посмотрел в направлении, указанном Кондиайном, и заметил стоящих чуть поодаль от входа Струтинскую и Кузминкина.
— Что случилось?! — поспешил он им навстречу.
— Уже ничего… — прошептала Юля. — Уже ничего…
— Что с Натальей? — Варченко бросил озабоченный взгляд на чекиста и посмотрел на Юлю.
— С Натальей полный порядок, — сказал Кузминкин. — Тут вот… — кивнул он на Юлю. — Не в себе она…
Лида с интересом разглядывала вновь прибывших членов экспедиции, а Кондиайн осторожно взял ее под локоток.
— Идемте, я вас познакомлю.
— А кто это? — спросила Лидочка.
— Интереснейшие люди, скажу я вам, — улыбнулся Кондиайн. — Кстати, — хмыкнул он, — Как звали-то того больного? Все равно жалко его, бедолагу…
— А-а-а, — поняла о ком речь Лидочка. — Джугашвили. Иосиф Джугашвили… Сталин.
Что это вы встрепенулись? Задергались? Да не переживайте вы так…
И озираться, пожалуй, не стоит… Купе добротное, стенки глухие.
Вы же про него, про Сталина, про Кобу, из краткого курса истории ВКП (б) знаете. И из биографии… Там, конечно же, таких подробностей нет. Там вообще мало… Впрочем, наверное, так надо.
В то время Иосиф Виссарионович был человеком не самым известным. Ленин, Троцкий, Дзержинский — вот кто был на слуху у обывателя. А кому интересен комиссар по делам национальностей? В семнадцатом стол в вестибюле Смольного поставил, вот и весь комиссариат. Да и в двадцать первом он в тени был, и газеты о нем практически не писали. Даже медперсонал Боткинской, которую в то время москвичи по привычке называли Солдатенковской, о нем почти не слышал. Не велика сошка, хоть и член ЦК.
Зато в кругу своих Кобу любили — за шумные застолья в честь побед Красной армии на фронтах гражданской, на праздники и дни рожденья… Балагур, тамада и пьяница… Да ладно вам, что было, то было.
Как-то Троцкий на него Ленину нажаловался, дескать, у нас сухой закон, а Коба кремлевский винный подвал вскрыл, винцо царское столетнее попивает. И счет запыленным за век бутылкам уже на третий десяток перевалил. Но Ильич только отмахнулся: «Он же грузин! Он не может не пить!»
Так бы и спился, наверное, но весной двадцать первого у будущего вождя мирового пролетариата сын родился, Вася. А ведь мог бы сынок папу не увидеть. Аппендицит у счастливого папочки случился с гнойным перитонитом… Врачи шансов не давали. Как раз классический случай, хрестоматийный. Вон даже практикантам его демонстрировали. Не выжил бы он, и все бы в этой жизни пошло по-другому. Не знаю, лучше или хуже, но по-другому.
А он выжил.
Кондиайн расчеты сделал, Маркова в историю болезни Джугашвили- Сталина новую дату рождения поставила, а Варченко старинный обряд провел…
Сам-то Александр Васильевич тогда решил, что обряд не сработал. Да и не верил он во все это колдовство. Возможно, он был прав, только на следующий день больной в себя пришел, есть попросил. И на поправку дело пошло. А через полгода Сталин снова к работе вернулся.
Лишь близкие заметили — стал меняться Коба. Решили, что это после болезни. Пить он почти перестал, и хоть от шумных застолий не отказался, но из тамады-балагура как-то незаметно в хозяина превратился, во главе стола сел. А дату рождения — ту, что Маркова ему написала, за правильную стал считать. Даже в документы ее внес. Двадцать первое декабря тысяча восемьсот семьдесят девятого года. На год и три дня моложе. Видимо, тут тоже болезнь повлияла.
Вы и этого не знали? Или считаете это случайностью?
Скорее всего, так и есть. Совпадение. Стечение обстоятельств.
Ну а если так, то простым стечением обстоятельств, случайностью, можно назвать что угодно. Это же случайно ваш папа встретил вашу маму. Случайно у них возникли чувства… А ведь она была не первая, на кого он заглядывался, да и маме вашей он сперва совсем не приглянулся… Но случайность.
Считаете, что вы получились с первого раза? А если бы не получились? А если бы не вы? Случайность? Беременность была тяжелой. Мама вас однажды чуть не скинула — поскользнулась, упала, боялась, выкидыш случится, но господь миловал. Вы все же родились. Случайно.
А родились вы пуповиной обмотанный, синюшный и бездыханный, но совершенно случайно повитуха оказалась опытной, и вы ожили… И это только начало пути… Сколько раз потом вы оказывались на грани «или- или», но по счастливой случайности все же дожили до нашего с вами разговора…
Может, все не просто так? Может, все неслучайно?
Как бы там ни было, но команда Варченко собиралась. Теперь, через годы, зная, к чему все приведет, легко говорить о случайностях и закономерностях, а тогда… тогда они еще не знали, какую кашу заварили и как ее расхлебывать придется…
О! Я смотрю вам интересно… Что же… Это еще не конец истории. Можно сказать, и не середина даже…
глава 9
В самом начале апреля двадцать первого года два вагона, первый для проживания — оборудованная теплушка, а второй — грузовой, с запасами, пожитками и приборами, были прицеплены к товарному составу Р104/1, который отправлялся из Петрограда в Мурманск.
Яша Блюмкин как бы случайно оказался в Петрограде и как бы по делу зашел на сортировочный перрон, с которого отправлялась экспедиция. Прошлую ночь он провел с Марковой, и казалось, что товарищ Блюмкин пришел проводить свою подругу в далекое путешествие, однако он почему- то встал возле бытовки обходчиков, в отдалении от грузивших в теплушку пожитки членов экспедиции. В тень встал, чтобы случайно на глаза не попасться. И оттуда наблюдал… Нет, не за Марковой, за Струтинской… Все глаза проглядел.
«Клеопатра… Истинная Клеопатра…» — прошептал он, глядя как Струтинская, взвалив на себя тяжеленный тюк, с трудом тащит его к вагону.
— Юля, бросьте немедленно, — заругался на нее Кондиайн. — Александр Васильевич, вы только поглядите на нее!
— Тамиил, — спокойно сказал Барченко. — Вместо того, чтобы советовать всякие глупости, лучше бы помог.
— Ох, — ойкнул Кондиайн и схватил тюк.
— И давайте его сюда, — Александр Васильевич принимал вещи, стоя в широких дверях теплушки. — Да осторожней там! В тряпках бутыль аммиака завернута. Разобьете, так мы тут задохнемся все к чертовой бабушке.
— А ты говоришь — брось! — пронес Кузминкин мимо растерявшегося астрофизика ящик с тушенкой. — Александр Васильевич, вы его во-о-он в тот уголок присуньте, — чекист тяжело поставил ящик на пол теплушки. — Только волоком его, заразу, а то надорветесь.
Кондиайн осторожно положил тюк рядом с тушенкой.
— Вот, — сказал он. — Ничего с вашим аммиаком не случилось.
— Я тоже нашатыря взяла, — сказала Маркова и подала наверх саквояж.
— Давайте, Лидочка, — из вагона показалась Наташа и взяла из рук Марковой ее ношу.
— Александр Васильевич, — Кондиайн позвал Варченко.
— Что случилось, Тамиил?
— Можно вас на секундочку.
— Хорошо. Сейчас.
Варченко спрыгнул на перрон.
— Если можно, тет-а-тет, — кивнул Кондиайн в сторону.
— Э, нет, — сказала Маркова. — Что за секреты?
— Да никаких секретов, собственно, — зарделся Кондиайн.
— Идем, только быстрее, — сказал Варченко.
Они отошли на пару шагов от вагона и остановились.
— Что? — спросил Александр Васильевич. — Снова какая-то безумная идея?
— Ну можно сказать и так, — Тамиил снял с головы шапку, вытер лоб носовым платком и вновь водрузил шапку на голову.
Он почему-то сильно нервничал и хотя пытался это скрыть, легкая дрожь пальцев выдавала его.
— Ну и?
— Александр Васильевич, — сказал Тамиил серьезно. — Официально я оформлен от Главнауки…
— Ты же знаешь, что это формальность…