Олег Гончаров – Неизвестная. Книга первая (страница 26)

— А он им, — Варченко зацепил ложкой еще каши и, как дирижерской палочкой, помахал ею в воздухе, словно показывая движения лектора. — «Вперед, товарищи, к победе мировой революции!», а они ему — «К победе революции!», и так же руками машут…

— Осторожней, Александр Васильевич, — сказала Наташа. — Всю перловку просыплете.

— Ага… — спохватился писатель и отправил ложку в рот.

— Ну, лектор совсем растерялся, — подхватила рассказ Юля. — Бочком- бочком, да вон из чума-читальни… А лопари за ним.

— А он им — «Что с вами?!», — сказал Варченко.

— А они ему — «Что с вами?!», — сказала Юля.

— А он им — «Отстаньте от меня!», — сказал Варченко.

— А они ему — «Отстаньте от меня!», — подыграла Струтинская.

— А он — «Помогите!».

— А они ему — «Помогите!».

— Лектор — бежать, — Александр Васильевич вскочил из-за стола и принялся показывать, как бежал незадачливый лектор.

— А они, — Юлия так же увлеклась игрой, — бежать за ним.

— Он выдохся и сел, — присел писатель на стул.

— А они присели рядом, — Юля плюхнулась на небольшой диванчик.

— Так они его до самого села и гнали, — закончил Варченко и вздохнул.

— Да вы прямо настоящий театр устроили, — рассмеялась Наташа и захлопала в ладоши.

— А каша нынче удалась, — Варченко чмокнул жену в лобик, как обычно детишек чмокают. — Спасибо.

— Это потому, что вчера… я училась готовить, — сказала Юля. — Она и подгорела. А сегодня Наташа готовила…

— Да будет тебе, — махнула на нее Наташа. — И ты научишься.

На самом деле это могло показаться смешным. Люди, попавшие под влияние синдрома, будто теряли себя, утрачивали волю, становились зеркальным отражением других людей и друг друга. Говорили на непонятных языках и беспрекословно исполняли любые, даже самые нелепые команды. Вот только Юле от этого было грустно.

Что-то роднило ее с этими людьми, ведь она тоже в любой момент может стать таким же зеркалом. Она была благодарна Бехтереву за то, что ему хватило выдержки, сил и терпения, хватило желания и умения, чтобы научить ту испуганную, совершенно не понимающую — где она, кто она, зачем она? — растерянную девушку обуздать свой буйный дар, так похожий на проклятие.

Владимир Михайлович был большим умницей.

— Вы же не понимаете, — сказал он ей однажды. — Вы же чудо природное! Вы совесть ожившая! Любой, кто приближается к вам, смотрит не на вас, он смотрит на себя, и это дает ему огромный шанс все исправить. Очистится. Принять все, что ему дает этот мир…

Она действительно не понимала. Совесть или что-то там еще… это было неважно для нее. Юле гораздо важнее было понять — что оно такое? Именно так. В среднем роде. Она осознала, что она — женщина только через полгода. Признала, что ее зовут Юлия через девять месяцев. Поняла, что за чехарда творится вокруг, какая революция, какой «мы наш, мы новый мир построим», только через год своего пребывания в Институте мозга.

Что творила она сама все это время, ей потом рассказала та самая Маша- медсестричка, над которой так любил подшучивать профессор.

— Вы, барышня, — говорила Маша, вытирая влажной губкой ее пристегнутое к больничной кровати тело, — чудачества свои заканчивайте. Это я к разным штукам-дрюкам привычная, да профессор и не такого в своей жизни повидал, но других-то пожалели бы. Вон доктора Мясищева от вас так пугнуло, что дамская истерика с ним приключилась. Насилу отпоила его, а то ведь рыдал навзрыд.

Потом Юлю перевели в подвал, в специально оборудованную палату, и стало легче. Тот гомон из обрывков чьих-то мыслей, лоскутков чужих чувств, ощущений и внезапных видений, что все это время терзал ее, резко затих. Смолк. Растворился в небытие, как только за ней закрыли стальную дверь. И началось выздоровление. Так, во всяком случае, посчитал профессор.

Пусть ему. Он хороший человек, и Юлии совсем не хотелось его расстраивать. На самом деле выздоровления не было. Только передышка. Это позволило девушке сосредоточиться на себе, а не отвлекаться на разные мелочи типа ревматических болей в коленях, что испытывала та же Маша, но скрывала ото всех в страхе, что может потерять работу. Или галлюцинации старика-шизофреника из соседней палаты, который мнил себя султаном Стамбульским и в своих видениях не вылезал из гарема. Кстати, благодаря ему, Юля осознала себя женщиной.

Здесь, в подвале, было тихо. По-настоящему тихо. Это позволяло анализировать и сопоставлять и приводило Юлю к неутешительным выводам. Однажды она поняла, что выздоровление в данном случае невозможно. Она просто была такой. Это была ее жизнь, ее естество. Ей с этим нужно было смириться.

Почему? Зачем? Как все это происходило?

На эти вопросы пусть отвечает профессор. Она же решила приспособиться к своему состоянию, привыкнуть к нему, начать контролировать. Самой решать, кого впускать, а кого не впускать в свое естество. Научиться выживать в этом странном, отчего-то совсем непривычном для нее мире.

Надо отдать должное Бехтереву. Он ей очень помог. Каждый день он возвращал ей себя. Потихоньку, по чуть-чуть, по капельке. И вскоре дело пошло. Они старались, и старания были не напрасны. Только одно осталось и для нее, и для профессора загадкой — как она оказалась в том доме на черной лестнице, где нашел ее дворник Околесин, и что с ней было до этого. Сколько они ни бились, сколько ни старались — стена оказалась неприступной. В остальном же, как говорил Бехтерев: «Прогресс! Большой прогресс!»

Прошел еще год, и теперь она оказалась здесь. В семье этого странного человека, которого она… впрочем, об этом ей еще предстояло подумать…

Она ходила по улицам, уже не боялась встречных прохожих и редких автомобилей, разговаривала в институте с докторами. И хоть доктор Мясищев, да и некоторые другие врачи и персонал старались избегать встречи с ней, другим людям ее зажатый в крепкий кулак дар или, если хотите, проклятье, ничуть не мешал. Просто она научилась закупоривать в себе джина, который все же иногда норовил вырваться из бутылки, но с каждым днем становился все слабее.

Она казалась нормальной. Во всяком случае, с точки зрения живущих в этом мире людей. Она вела себя совсем как девушка ее возраста. Она даже могла зайти в магазин и купить себе что-нибудь, благо зарплата секретаря ей это позволяла.

Единственным неудобством, с которым ей пока не удавалось справиться, была толпа. Однажды они с Барченко оказались вовлеченными в демонстрацию, посвященную годовщине Октября…

Юля давно не испытывала такого прорыва эмоций и разгула страстей, и от этого ей было очень не по себе. Но Барченко вовремя заметил, что его подопечной стало плохо, вырвал ее из возбужденной толпы и увел в тихую подворотню, где Юля смогла отдышаться.

— Ну почему?! — посмотрела она на Александра Васильевича с надеждой точно он знал ответ на этот вопрос.

— Тише, Юленька, тише, — Варченко поддерживал несчастную девушку и чувствовал, как ее трясет. — Потерпи, милая. Может, на Кольском и найдем ответы. Потерпи. Я очень хочу тебе помочь. Очень. Да ты и сама, наверное, это чувствуешь.

— Не чувствую, — призналась Юля. — Вас не чувствую.

— Как?! — удивился Варченко.

— Я и сама не знаю, — Юля немного пришла в себя, и они пошли дальше, стараясь обойти шумную демонстрацию.

— Тогда, у профессора дома, — с каждым шагом прочь от скопления людей девушке становилось лучше. — Вы же помните нашу встречу. Я не смогла вас прочитать. Совсем не смогла.

Варченко с интересом взглянул на Юлию. Теперь он понял. Он вспомнил тот удивленный, вперемешку с растерянностью и страхом взгляд, который был у девушки при их первой встрече.

— Как ты думаешь — почему? — спросил Александр Васильевич. — И откуда все-таки ты знаешь про Дюн Хор? Откуда?

— Может быть, — улыбнулась Юля, — Кольский подскажет?

А подготовка к экспедиции шла семимильными шагами. ВЧК выделило приличные деньги, и Кузминкин, который был назначен не только комиссаром, но еще и завхозом экспедиции, осваивал эти средства.

Он очень переживал. Не силен он был во всей этой бухгалтерии, а начальство требовало точного отчета за трату каждой копейки: квитанции, чеки, расписки, дебет и кредит, приход и расход… От цифр и бумажек чекисту порой становилось дурно. Голова шла кругом, и Кузминкину снилось по ночам, как он тонет в бескрайнем бумажном океане. Он изнемогал.

Неожиданно помощь пришла, откуда он и не ждал.

Наташа Варченко. Так ее звали.

Она живо взялась помогать Степану Кузминкину, и надо сказать, помощь оказалась весьма кстати. Практически все подсчеты, сведение баланса и прочую рутинную бумажную работу Наташа взяла на себя. С ее легкой руки все начало налаживаться, а их роскошный номер в гостинице превратился в штаб.

Кузминкин же целыми днями мотался по складам и магазинам в поисках теплой одежды, крупы, муки, веревок, сапог и топоров, которые могли пригодиться экспедиции.

— Э нет, Александр Васильевич, — возражал он Варченко, который возмущался количеством предназначенных для закупки спичек. — Не скажите. Вот спичка — тьфу, дрянь. А где вы ее в тундре возьмете?

— Чушь! Отсыреют спички, и что тогда? А денег на более важные вещи может не хватить, — стоял на своем Варченко.

А Наташа носик поморщила, лобик напрягла и сказала:

— Степан Иванович, а если вместо спичек закупить кресало да кремень. Дешевле же обойдется, да и надежней. Сырости камень не боится.