Олег Голиков – Слово из трёх букв (страница 4)

Предполагаю, что меня заподозрят в скрытом презрении к женщинам. Да, мои отношения на этом ристалище всегда выстраивались в достаточно циничном эксплуатационном ключе. Однако, потребительская платформа не исключала подлинных нежных чувств, испытываемых завоевателем ко всем своим полонянкам. Длительность этих чувств колебалась от нескольких часов до нескольких лет. Я изо всех сил старался вложить в очередную девичью головку побольше красивых слов и полезных мыслей. Новая подруга регулярно укладывалась под капельницу моей выстраданной житейской мудрости, которая в большинстве случаев реально помогала ей в последующих гендерных отношениях. Расставания всегда были болезненными для меня, но весьма перспективными для упархивающих из моего сераля поумневших наложниц. Во всяком случае, большинство из них было мне искренне благодарно.

В глубинных ущельях среднего возраста одна из особо страстных посетительниц моего потрёпанного ложа в первую же пленительную ночь отыскала во мне черты древнего дракона. Мудрого, циничного и обаятельного похитителя неосторожных принцесс и хранителя словесных сокровищ. С тех пор этот образ стал преследовать меня повсюду, где паслось женское общество. Поначалу это было забавным – время от времени «включать» завораживающий взгляд мистической огнедышащей рептилии. Однако, эти игры быстро превратили «внутреннего дракона» в несмываемую татуировку нежелательной донжуанской репутации, наваливавшейся тяжким бременем на любые романтические движения. Как бы там ни было, я помню всех своих подруг, и особенно первую любовь, бережно сохранённую в одном из моих самых читаемых рассказов. В настоящий момент это милое полудетское воспоминание иногда становится той солнечной цветущей поляной, куда не дотягиваются мертвящие морозные тени моего непостижимого нынешнего состояния.

«Тёмная рыцарская мантия» позволяла мне закручивать огненные острые интриги, ловко пренебрегая нравственностью и элементарными правилами безопасности. В пряные любовные игры я всегда играл без оглядки на обстоятельства и чувства других людей. И что удивительно – с рук сходили даже самые опасные приключения, приправляемые невероятным по масштабам враньём. «Чем невероятнее ложь, тем быстрее в неё верят» – в любовном иллюзионе это правило работало на сто процентов. Я горделиво восхищался своими проделками и до дрожи боялся самого себя, теряя порой контроль над поведенческими кульбитами. Иногда просто не знал, что могу выкинуть в следующую минуту. Мог без причин растоптать сердце красавицы, не склонной к измене. Или жестоко и внезапно унизить себя в её глазах. И всё только для того, чтобы потом шаг за шагом отвоёвывать утраченные позиции беспощадного горделивого Дракона. Но вся эта увлекательная до времени свистопляска никоим образом не затрагивала главных сокровищниц драконьего замка. Именно там булькало и вызревало пахучее словесное месиво, которое впоследствии вырвется наружу и навсегда изменит мой и ваш мир.

Первый Знак из несуществующего будущего мне был послан в подростковом возрасте. Но тогда вихрастый капитан лагерной футбольной команды не осознал всей важности мистического послания расположенного к нему игривого дэва. Знамение было связано с моей первой полудетской любовью, которую звали Роза. Я с детства с предубеждением относился к цветочно-предметным именам. Такие ярлыки практически во всех случаях формировали диссонанс между видимым и слышимым. И в этом случае Роза оказалась высокой голубоглазой «скороспелкой», которой больше подошло бы охотничье имя Диана. Уже на следующую неделю после начала смены мы до стыдливого пота тискались на укрытой в зарослях скамейке, где обычно уважаемые и опасные волхвы из первого отряда воскуривали запрещённый табак. На зарождающейся груди моей первой в жизни пленницы висела тоненькая золотая цепочка с крестиком. Этот полузапрещённый в то время христианский атрибут стал причиной крикливого возмущения неуклюжей усатой пионервожатой. В результате амулет перекочевал на мою шею, которая была невосприимчива к гневу низшего персонала, так как моя родная бабушка была главврачом всего пионерского табора. Поэтому больше двух недель теряющая робость Роза и золотой невесомый Крест были моими постоянными спутниками.

Позже, прочитав уже немало книг и дерзая на писательском поприще, я не особо интересовался конспирологией. Несмотря на очевидную склонность к мистическому романтизму, часовые моего внутреннего замка не были склонны открывать ворота перед невидимыми легионами масонов, иллюминатов и тамплиеров. Тайное мировое правительство было равнодушно проигнорировано моим мировоззрением. Без особого почтения я относился к незримым магистрам, градусам и ложам. Вернее просто о них не думал. Куда больше меня интересовали скрытые возможности сознания, которое не просто ежесекундно творило окружающую сцену, но и являлась частью собственного творения. В этом магически замкнутом круге имелись все предпосылки для самой необузданной фантазии. Несуществующее прошлое, тем не менее, сильно влияло на настоящее и будущее. Кажущийся самостоятельный выбор очередного поворота на судьбоносной развилке всё чаще оказывался фатумом. К тридцати годам я чётко ощущал себя лёгкой ничтожной щепкой, увлекаемой полноводной рекой к неизвестному океану. Пролетая мимо причудливых берегов условной реальности, щепка могла исполнять какую-то авторскую произвольную программу, но только в смутно определяемом локальном сегменте. Направление и интенсивность движения сверхмощной независимой энергии от её телодвижений никак не зависели.

Разменяв пятый десяток, я как-то незаметно начал чувствовать единство внешнего и внутреннего кордебалета, проявляющееся в редких секундных просветлениях обычного мироощущения. Дальнейшее углубление понимания правильного устройства неправильной вселенной привносило ощущение приятного свободного полёта. Пребывание на «тёмной стороне» игры, в которой нет правил, придавало уверенности во всех поступках. В моём образе безо всякого намерения с моей стороны стал проступать некий потусторонний шарм, который магнетически действовал на умных девиц и неглупых мужчин. И пока я мило кувыркался в собственной игрушечной нирване, настало время явится Второму Знаку.

Дело было в довоенном Париже. Хорошее начало для детективной истории, которая в своём истоке и в самом деле обладает едва ощутимым приключенческим послевкусием с лёгкой метафизической ноткой. Хотя слово «довоенный» в этом случае может быть истолковано неверно. Уточню – описываемые события имели место до начала последней мировой войны. Той войны, которая покончила со многими привычными для человечества вещами, а заодно и с самим человечеством. Но не стоит забегать вперёд. Это было первое посещение города, поранившего в своё время мою детскую душу любовной мукой обитателей легендарного Собора с безнадёжными любовными стенаниями на Гревской площади. Бюджетная автобусная экскурсия предложила провести три ночи в захудалом парижском отеле с неизбежным туристическим набегом на известные музеи и торжища. Однако, уже в первый день я без тени сомнения предал разношёрстую автобусную банду, решившую взять штурмом какую-то парфюмерную фабрику. Решение в одиночку отправиться на кладбище Пер-Лашез вызрело ещё на родной земле.

Пристрастие к одиноким прогулкам по знаменитым и не очень некрополям никак не связано с тягой к некрофилии. И хотя тибетские мудрецы очень советуют как можно чаще смотреть на мертвецов, я предпочитаю осматривать памятники, неторопливо читая эпитафии. Особо увлекательными бывают прогулки по европейским кладбищам, напоминающим собой причудливые музеи малых мемориальных форм. Хотя справедливости ради стоит отметить – самое помпезное кладбище моей невидимой некроколлекции находится в центре Гаваны. В усыпальнице имени Христофора Колумба вас встречает мощное великолепие настоящих произведений искусства из белого, чёрного и розового мрамора, некоторые из которых достигают исполинских размеров. Однако, пора вернуться на тропинки осеннего предвечернего Пер-Лашеза, куда я без труда попал с помощью запутанного, но довольно чистого парижского метро.

Для конца сентября было немного прохладно и сыро, но дышалось легко. Купив в ритуальном магазинчике карту со знаменитыми захоронениями, я медленно разыскивал последние пристанища уважаемых мной знаменитостей. У могилы Джима Моррисона было на удивлении безлюдно. Окаменевшее лицо Короля Ящериц сиротливо возвышалось на скромном сером подиуме. Чудесные, на мой взгляд, последние кадры фильма «Doors» никак не вписывались в наблюдаемый мой сутулый могильный ансамбль. Прослушав из уважения в телефоне одноимённую песню, я продолжил прогулку. По пути то и дело встречались вырывающиеся из замшелого камня фигуры, торчащие из земли каменные ладони, скелеты, выползающие из глиняной могильной сердцевины, бесконечная вереница ангелов Любви и Смерти. Старинный парижский могильник впечатлял своим сюжетным многообразием и пугающей архитектурной фантазией. Медь и бронза были покрыты благородной зеленоватой патиной, а каменные фрагменты – изумрудным мхом с причудливой картой проплешин. На одной из развилок, усеянной живописными бронзовыми памятниками, застывшими в разных позах, высился чёрный мраморный крест. Возле него стояла точёная женская фигура с букетом ярко-красных роз. Проходя мимо, я услышал по-русски: