Олег Ермаков – С той стороны дерева (страница 51)

Ю р ч е н к о в (начинает с неохотой, но понемногу воодушевляется). Ну, в общем да… Можно менять названия композиций без особого ущерба… Если еще отличишь траурный марш от марша энтузиастов, то хор ведьм от хора доброй свиты – никогда. Если не знать языка, конечно. Но обычно слова трудно разобрать, важна мелодия, которую ведут голоса. Ну, к примеру у Пёрселла в «Дидоне и Энее», там хор ангельски звучит. А что поют эти прекрасные женщины?

Л ю б а. Что?

Ю р ч е н к о в (изображая невинность). Милыми голосами: «Наша злоба темней, чем царство теней, и слишком ужасна для солнца лучей».

Л ю б а (смеясь). Вот змеюки.

Ю р ч е н к о в. Там есть скверные стихи, но музыка их преображает.

П е т р о в. Некоторые режимы существовать не могут без музыки. Как много маршей было в Германии у фашистов. Или в Китае сейчас. Ну и у нас любят.

К а т я. Это что-то о несчастной любви? Опера?

Ю р ч е н к о в. Да.

Т а м а р а (взглядывая на Петрова). Но мы прямо сейчас можем послушать свою музыку.

Могилевцев к ней присоединяется. Люба приносит гитару, Петров берет ее, подстраивает, перебирает струны, по его лицу блуждает улыбка. Шустов смотрит на картину в простенке. Петров играет фламенко. Шустову жарко, и он нечаянно расстегивает пиджак.

Т а м а р а (аплодируя). Но это никак не музыка Байкала.

К а т я (восхищенно). Вот это да!..

Т а м а р а. Слишком знойная.

Юрченков и Шустов встают, намереваясь выйти покурить. Тамара замечает, что лесник подпоясан веревкой. Когда курильщики выходят, Тамара прыскает и всем сообщает, что лесник-то, наверное, толстовец – веревкой подпоясан. Петров говорит, что это напраслину возводили на Льва Николаевича, у Репина он подпоясан ремнем, и никаких веревок не носил на манер Франциска Ассизского. Могилевцев вспомнил анекдот про Толстого: сидит Лев Николаевич на террасе в льняной рубахе, подпоясанной веревкой, босой, пьет чай, читает газету; входит лакей в расшитом золотом камзоле, в сафьяновых сапогах, в белых перчатках и объявляет: «Ваше сиятельство! Пахать подано!»

Все смеются. Юрченков с Шустовым возвращаются. Все глядят на лесника, но пиджак его уже застегнут.

Т а м а р а (манерно). Он был нищий?

П е т р о в. Кто?

Т а м а р а (прикрывая рот, но говорит громко). Франциск.

М о г и л е в ц е в. Очень симпатичная фигура. Беднячок. Простец.

Т а м а р а. Толстовец, что ли?

П р а с о л о в. Это Толстого можно скорее назвать его последователем.

М о г и л е в ц е в (щурясь от удовольствия). Читал проповедь птицам.

Т а м а р а. Блаженный? Дурачок?

М о г и л е в ц е в. Святой у католиков. Чтение птицам – далеко идущий жест.

Т а м а р а. А по-моему, клоунада, если это правда.

М о г и л е в ц е в. Таким образом, на птиц он распространил христианское право.

П р а с о л о в. Нам бы его клоунов в заповедник на службу.

Петров и Могилевцев глядят на него с улыбкой. Эта мысль им явно по душе.

Ш у с т о в (слегка волнуясь). Можно было бы набирать местных, эвенков.

П р а с о л о в. Да где они?

Ш у с т о в. Севернее. Туда их вытеснили.

Т а м а р а. Это тунгусы? Да они же есть у нас. Один Мишка чего стоит.

П р а с о л о в. Сейчас в завязе.

Т а м а р а (машет рукой). Ой, перестаньте. Горбатого могила исправит.

Ш у с т о в. Эвенки знали тайгу и любили, как никакие францисканцы ее любить не будут. И всего здесь было в достатке.

Л ю б а (взглядывая на него). Ты-то откуда знаешь?

М о г и л е в ц е в (серьезно). Если говорить об этих угодьях, о нашей долине, правда была такова: промысловики выбили всех соболей, хорошо, если с десяток оставалось. Край стремительно деградировал.

Ш у с т о в. Что за промысловики?

М о г и л е в ц е в. Эвенки сдавали в аренду угодья русским охотникам. Ну и те все тут просто рвали.

Ш у с т о в. А сами чего не охотились?

Т а м а р а. А сами пили!

Могилевцев молча качает головой.

Т а м а р а. Ты спроси у наших, они двух слов на своем языке не скажут.

М о г и л е в ц е в. Хрупкий народ северный…

П р а с о л о в. Как индейцы в Америке.

К а т я. И никакие шаманы их не защитили. А, наверное, важничали, как попы. Дань собирали. Рыбу, меха.

М о г и л е в ц е в. Нет, не все с радостью откликались на это призвание. Искать сбежавшую душу больного где-нибудь в низовьях родовой реки или отправляться на Звезду-Березу, Венеру, прародину эвенков, не каждый отважится.

Все засмеялись, кроме Шустова, он внимательно слушал.

М о г и л е в ц е в (с легкой улыбкой, но самым серьезным тоном). Бывали смертельные случаи на камланиях. Один исследователь свидетельствует, что какого-то шамана донимал враждебный дух. И шаман провел обряд его изгнания, порубил фигурку духа на куски ножом, а когда шел в свой чум, вдруг выхватил этот нож и принялся наносить себе раны – не совместимые с жизнью, как пишут в протоколах.

К а т я. И что?..

М о г и л е в ц е в. Шаман? Скончался. А насчет дани – жили они бедно все-таки, там были особые предписания, запрет на охоту, шаман не мог охотиться. И за свои шаманские сеансы с родичей нельзя было ничего получать. Их кормили как бы из милости.

Ю р ч е н к о в. М-м, что-то это мне напоминает…

Могилевцев. Так что многие от этой почетной должности отказывались как могли, но зачастую и это заканчивалось трагически. Призывник, так сказать, уклонившийся, навлекал всякие беды на себя и свой род, погибал или сходил с ума.

К а т я. А как они распознавали, настоящий это призыв или так, что-то померещилось?

М о г и л е в ц е в. Ну, кандидата донимали всякие сны, голоса, он уходил в лес, блуждал там без еды и огня, а когда возвращался, начинал петь о своих видениях-путешествиях. Шарлатан хорошо не споет.

Т а м а р а. Это тебе наши Мальчакитовы рассказывали?

М о г и л е в ц е в (печально улыбаясь). Иннокентий уже не помнит ничего. Или не хочет помнить. Хотя, по некоторым сведениям, как раз в его роду был последний великий шаман – женщина, Шемагирка.

П е т р о в. Ясно почему: знатоков быстро отправляли… из Сибири в Сибирь.

Т а м а р а (исподлобья взглядывает на мужа, оборачивается к Петрову, с фальшивой бесшабашностью). Хватит Сибири и лютого холода. Виктор, растопи этот снег… Вот будь я помоложе – пустилась бы танцевать.

Л ю б а (вставая). Пойду ставить чай. На вечной линии женщины.

По дому разносятся рокочущие звуки гитары. Но игру прерывает громкий стук в дверь. Люба кричит из кухни: «Да! Открыто!» Входит комсорг, научный сотрудник, жена орнитолога Славникова – одна в трех лицах. Ее черные глаза блестят, украинские брови надломлены, на щеках румянец. Она то ли радуется, то ли негодует.

С л а в н и к о в а. Здрасьте! Извините… Люба, с днем рождения!

Л ю б а (выходя к ней, немного растерянно). Милости просим.

С л а в н и к о в а (нетерпеливо). Нет! Я не одна, там Мамалыгина, Исаев.

Л ю б а (еще растеряннее). Так че? Заходите, зови…