Олег Ермаков – С той стороны дерева (страница 41)

– Ну, это уже не похоже на дуновение? – спросила она и подтолкнула меня к выходу.

Ошеломленный, я вышел на улицу.

Прасолов возлежал с книгой на своей койке. Он сказал, что недавно сюда заявился целый табор с Васькой Усмановым, к ним присоединились шоферы, и гульбище набирает витки: последний вечер, завтра с попуткой он уедет в Улан-Удэ.

– А у меня гайморит, и башка разламывается. Еле выпроводил…

– Что, правда? – спросил я с сомнением, взглядывая на книгу.

– Ну, не то чтобы разламывается, но – потрескивает, – отозвался с легкой улыбкой Сергей.

У него и в самом деле было хрупкое здоровье. Его мучил гайморит, донимали боли в спине, он ушиб позвоночник, прыгая на лыжах с трамплина в институте, – а что же делать, если среди зрителей была его Катя. Прыгнул, хотя врачи его предупреждали о последствиях подобных предприятий: у него с детства был слабый позвоночник, сколиоз, что-то еще. Потом три месяца ходил в корсете, как дама, шутили дружки, а он-то думал – как рыцарь. Ему советовали выбрать какую-нибудь другую профессию, более спокойную, без лыж, моторок, вертолетов, лошадей. Что? Какую? Чтобы в итоге в конторе сидеть? Прасоловы – семья потомственных лесоводов. Правда, отец уже не практиковал, а теоретизировал, писал статьи и преподавал. Сергей убедил родных – клан Прасоловых: деда, бабку, дядек, занимавшихся всю жизнь лесоводством, – что изберет именно эту стезю – преподавательскую. А сам уехал на Байкал, оставив аспирантуру.

Чем-то здесь все похожи, думал я.

Все и впрямь бегуны.

– Там жратва, – сказал Сергей, – немного пригорела. Но я оставил на плите, чтобы не остывало.

Я быстро расправился с подгоревшей пшенкой, напился остывшего чая, накинул пальто, взял сигарету и вышел покурить на крыльцо. Луна снова круглила свой свет, ныряя рыбиной среди льдин-облаков прямо над горой Бедного Света. Я подумал о рыцаре бедном и улыбнулся. Вот, наверное, Прасолов смог бы исполнить эту роль. Хотя нет, безумия ему недоставало. А мне – опыта и чего-то еще…

Чего-то еще? Всего. Целой горы!..

Я вернулся, снял пальто, улегся на затрещавшую металлически койку, взял серо-зеленый том Достоевского. Сергей лежал на своей койке с прикрытыми глазами. Пошевелился, посмотрел на обложку моей книги и сказал, что вот странный цвет подобрали в издательстве. Я тоже поглядел на обложку.

– Цвет воды и дыма, – сказал я.

– Цвет припадка, – сказал Сергей.

Я с удивлением посмотрел на него.

– И так исполнено все собрание сочинений. В цвете эпилепсии.

– Ну, это еще… неизвестно, – сказал я.

– Что?

– Насчет припадка.

– Да ты посмотри внимательнее, – сказал Сергей.

– Ну… не знаю, – проговорил я, разглядывая книгу так, словно это была уже и не книга, а что-то еще, какая-то музейная вещица.

Я посмотрел вопросительно на него. Он снова прикрыл глаза.

Пауза затянулась, и я взялся было за чтение, но вдруг Прасолов заговорил.

– Я понимаю, каково тебе отправляться туда, к бичам. Вы разные люди. А нет ничего хуже, чем жить тесно персонажам с разным зарядом, скажем так.

– Да мы уже обитали вместе, – возразил я. И малодушно добавил, что и жить придется от силы месяца полтора, ну, два.

Прасолов покачал головой, помассировал, морщась, виски.

– Нет, я знаю, что это такое. И вот именно перед казармой и стоило бы пожить в тиши, относительной, конечно… но тем не менее. Я на собственной шкуре испытал прелести общаги. Учиться-то не стал под крылом папаши, в Новосибирске, поехал в Красноярск. И наша комната оказалась стеклянной банкой с фалангами и скорпионами. Наверное, и с гусеницей. – Он усмехнулся. – Короче, каждой твари по паре. Мы трагически не совпадали ни в чем. Например, музыку… Да, вот именно из-за этого у нас был вечный раздрай: Ротару, Пугачева, Битлы. Два магнитофона. Я предлагал вообще магнитофоны запечатать. Никто не согласился. Все хотели музыки. А за стенкой любитель Высоцкого, другой – азер, предпочитающий вообще музыку гор… – Прасолов скривился, махнул рукой. – В общем, знаешь, оставайся здесь до армии.

Я удивленно посмотрел на него.

– Катя, я думаю, поймет.

Ясно, что я ни мгновения не рассматривал его предложение всерьез.

Мы еще поговорили – о музыке, о Генрихе Юрченкове, о Петрове, – оказывается, он отлично играл на семиструнной гитаре фламенко, и вообще был большим любителем всего испанского, сейчас по словарям и самоучителям осваивал испанский язык. Потом я снова попытался обратиться к роману Достоевского, как всегда – подключиться к наэлектризованной питательной и мучительной среде, да как будто спутником погрузиться в некую ночь, выдвинув солнечные батареи навстречу невидимому, но мощно изливающемуся светилу.

Прасолов в ответ на мое замечание об излишней идейности героев Достоевского предложил внимательнее посмотреть вокруг. Впрочем, добавил он, идейность никто не афиширует. Ведь и у тебя наверняка что-то есть, какая-то заветная мысль, ну или мечта.

Хм, есть, согласился я, но промолчал.

Кристина. И она рядом, буквально за стенкой. Но и бесконечно далеко. «Кристина» – странное определение для моей мысли. И вообще какая же тут мысль? А на самом деле – всё, целый том мыслей, всемирная библиотека, география и поэзия с музыкой впридачу, да еще архитектура – Исаакиевского собора, например. И время, спрятанное в дедовских часах на Каменном озере. А еще театр, живопись… Вот что сейчас было моим солнцем. И оно светило куда яростнее всех сюжетов и книг.

Читать я не мог. И долго не засыпал, снова выходил курить. А забылся незаметно, как будто на ходу – и тут же увидел что-то знакомое: массивные двери-врата, уходящая во тьму галерея, да, я здесь уже бывал и потом жалел о чем-то… то ли о том, что не пошел туда, то ли, наоборот, о том, что пошел – и не вернулся; но как это может быть? Если я снова стою здесь? Что же мне делать? Ну и я решил все-таки пойти туда, но не успел вступить в изгибающуюся галерею с массивными стенами, как в лицо мне что-то ударило, чьи-то перья или космы шерсти, и в следующий миг я как будто бы проснулся, но продолжал лежать без движения, как труп, хотя уже слышал крик, задушенный, исполненный ужаса, и сам переживал пытку бездвижности, словно меня связали, приковали к железкам койки – и заставили слушать. Кричала женщина. Кристина. Я уже узнал ее голос, хотя до этого мне не приходилось слышать ее крик. Кричала будто из подземелья. Или из той галереи сна. В этом голосе была мука. Я лежал, широко открыв глаза. Надо броситься в галерею яви, немедленно. Я вскочил, скинув одеяло. Пружины взвизгнули. Прасолов заворочался в темноте, что-то невнятно забормотал. По стенке слабо стучали, так, словно бы ласточка скребла лапой. Крик повторился, очень тихий. Перегородка между домами была основательная, из толстых бревен. Мы никогда не слышали друг друга. Я рванул в кухню, схватил пальто, бросился дальше, на ходу его надевая, с мерзлым хрипом распахнул дверь, она ударилась о стенку, спрыгнул с крыльца, наткнулся на веер дров возле лиственничной колоды, вцепился в полено и побежал дальше, хрустя снегом. Перед дверью на крыльце Кристины никого не было. Я дернул дверь. Заперто. Лязгнул крюк. Никого, темнота, луна канула в распадки. На миг мне показалось, что я ошибся. Или не проснулся. Но я кожей ощущал чье-то недавнее присутствие. Снова подергал дверь. Наклонился и заглянул в кухонное окно, побарабанил.

– Кристина!

Вдруг прямо перед собой я увидел ее бледное искаженное лицо с огромными пятнами глаз. Мгновение мы смотрели друг на друга сквозь стекло. И лицо пропало.

Открылась дверь. Я вошел. Горела лампа. Кристина, босая, в ночной рубашке, с растрепанными волосами, отступила к белой печке, прижалась к ней спиной, ее лихорадило.

– Кристина?

– Я думала… ты никогда не проснешься, – проговорила она прыгающими губами.

Я стоял, все еще сжимая полено в руке.

– Ты закрыл дверь?

– Что произошло?

Она покачала головой.

– Откуда я знаю… Сюда кто-то ломился. Меня как будто по голове огрели. Я вскочила на кровати: дверь трещит… крюк прыгает… Тут я сообразила, что сейчас он вломится… подбежала к стенке, заколотила…

– Кто вломится?

– …а у вас тишина мертвая.

Она опустилась на табуретку, зажав руки между колен.

– Так… кто это был?

– Откуда я знаю. Он не представился!..

Я стиснул кулаки, разжал – правая ладонь была липкой от смолы.

– Он долго тряс дверь, – говорила Кристина, уставившись в пол, – шарил… какой-то лапой с когтями… хотел подцепить дверь снизу, сверху…

– Сейчас еще март, – пробормотал я.

Она непонимающе взглянула на меня. Я развернулся. Она вскочила.

– Куда ты?

– Посмотреть, – сказал я. – Дай лампу.

Она принесла мне горящую лампу, и я вышел, осмотрел крыльцо, снег вокруг – он был истоптан. Я вернулся в сени. Разглядел сломанную доску справа от двери. Попробовал просунуть руку с обратной стороны и дотянуться до крюка. И у меня это получилось. Я оглянулся, снова освещая лампой крыльцо, снег внизу. Язычок пламени трепетал от ветра. Следов когтей я не обнаружил, только отпечатки обуви. Бросив взгляд на темные окна поселка, я вернулся в дом, поставил лампу на стол.

– Куда ты? – снова спросила Кристина, кутаясь в наброшенный на голые плечи свитер, словно в платок.

– Я, кажется, знаю, кто это, – ответил я.

Она во все глаза смотрела на меня.

– Отпускник. Солдат, – сказал я.