Олег Ермаков – С той стороны дерева (страница 40)

– М-м.

Кристина озабоченно кивнула.

– А ты… долго собираешься… жить в этой провинции? – решился спросить я.

– Что? – переспросила она.

– Ну, здесь, в заповеднике.

Она поежилась.

– Никогда не загадываю. Хотя в моем случае все уже запрограммировано: директор принял меня на год. Но и директор тоже не держит на столе карту всех событий, верно? А только так и можно проследить цепочки причинно-следственных связей.

– Да, – согласился я, – ведь ты можешь уехать и раньше.

Я на это надеялся – что она уедет сразу, как только меня загребут. Лучше огромный город, там она может затеряться, а здесь – слишком на виду. Я хотел бы, чтобы она затерялась, где-нибудь затворилась, надела паранджу.

– Надеюсь, ты и не подумаешь слушать запреты нашего пожарного органиста? – спросила Кристина, когда я начал собираться.

– Конечно! – радостно согласился я.

– Ну, до вечера, – сказала она.

И до вечера с небес на меня сыпалась манна. Я хватался за любую работу. Поранил руку и некоторое время не предпринимал никаких попыток, чтобы остановить кровь. Но ребята заметили. «Ты чего, спятил?» Плеснули на рану спирта – солдат Васька Усманов как раз принес – и перевязали носовым платком.

Пить я отказался, и меня прогнали домой. Я двинулся было к научному отделу, но сообразил, что еще слишком рано: из дверей выходили сотрудники Могилевцев и замдиректора Дмитриев. Они о чем-то оживленно разговаривали. Белобровый Могилевцев, с глубоко сидящими внимательными глазами, и мордастый Дмитриев, напоминающий чем-то моего дядю. Один самоуглубленный ученый, много времени проводящий в полевых. Другой самовлюбленный, ловкий администратор, плетущий интриги против Могилевцева, против директора. По крайней мере так обоих характеризовала Люба. А она знала всё. Социально активное население поселка распадалось на три партии: дмитриевцев, директорских и петровских. Первые две партии тягались за власть, третья преследовала вообще неясные цели. Я чувствовал себя посторонним. То есть в этом раскладе политических группировок. Хотя и в поселке. Кто я такой? Дух, бич, юнга. И где я окажусь пару месяцев спустя? А тем более через пару лет?

Кстати, я заметил, что моя кличка уже мало-помалу забывалась и ко мне чаще стали обращаться по фамилии: Шустов. Наверное, это что-то означало. Лесник Олег Шустов. Без пяти минут солдат, рядовой Шустов.

Хорошо, тогда мне удастся сходить на источник, решил я и, придя домой, завернул в газету кусок мыла, мочалку, черные «семейные» трусы, чистых носков и чистой рубашки не нашлось, все валялось в углу в мешке, надо было когда-то устраивать стирку, но не сейчас, – и пошел к Зине за ключом.

Ключница бабка Зина сказала, что на источнике уже моются Аверьяновы, иди и жди. Я отправился по центральной тропинке к источнику. На стоянке чернели три грузовика: здесь было разрешено останавливаться проезжим; ночевали они в гостинице. Хотя одно время въезд в заповедник и зимой запрещали; но с шоферами происходили несчастные случаи: один угорел в кабине насмерть, другой ночью потерял ледовый путь и заехал к противоположному берегу, там машина сломалась, и он жег шины в надежде, что кто-то увидит черный дым, потом отправился пешком, обморозил лицо, руки, правда, наткнулся на охотников. Шоферы, конечно, задерживались, бывало, дольше, чем на одну ночь, – пили, пошумливали, иногда дело доходило до стычек с местными. Жители возмущались, требовали ликвидировать стоянку, закрыть въезд или хотя бы не продавать шоферам спиртное. Но Алину лишние покупатели вполне устраивали. А въезд закрывать не дозволяли районные власти.

Я закурил у источника.

Из облаков выпала луна – половинка, но все осветила, вплоть до гор того берега. По ледяному морю, склону моей горы Бедного Света потекли черные тени. И гора представилась мне Исаакиевским собором.

Открылась дверь. В темноте забелел огромный платок. Черные глаза устремились на меня. Я поздоровался, это была Альбина.

– Фу ты, – сказала она, – как милиционер ходишь.

Она протянула мне ключ. Он был горячий и влажный.

– Больше никого? – спросил я.

– А кого тебе надо? – спросила Альбина.

Над нею висело облако ароматного тепла. Я промолчал, шагнул к двери.

– Я ванну вычистила, – сказала она, – почисти и ты, чтоб Зинка не ругалась.

– Ладно.

Альбина смотрела на меня и вдруг улыбнулась, показывая в темноте белые зубы. Я напряженно улыбнулся в ответ. Она улыбнулась еще шире, повернулась и пошла прочь. Даже в темноте я угадывал очертания ее громадных бедер.

В предбаннике я снял пальто. Ну да, я и сегодня решил надеть его, форменное пальто с лесниковскими эмблемами по рукавам. Какая-то гоголевская шинель! Я усмехнулся. Бедный студент Шустов, думал я о себе. Не хватает только картуза. Ничего, вот потеплеет и можно будет ходить в фуражке! Нам выдали и фуражки, еще и летние плащи темно-синего цвета, и костюмы из шерсти.

Я и вправду чувствовал себя каким-то студентом.

На обратном пути, чистый и бодрый, я свернул к научному отделу, припрятав куль в размокшей газете в поленнице. Хотя окна научного отдела и были темны, я взошел на крыльцо, подергал дверь. Закрыто на ключ, определил я. Но дым-то из труб уже поднимался. Прошел вдоль стены, приложил ладони к стеклу, побарабанил пальцами – и с той стороны из темноты ко мне приблизилось лицо. Некоторое время мы смотрели друг на друга.

Кристина открыла мне.

– Где ты пропадал?

– Светомаскировка против Генриха? – с удовольствием спросил я.

– Нет, – ответила она.

Я немного сник.

– А… в каких целях?

Она не ответила. Мы прошли в большую комнату со шкафами, я потянулся к включателю. Но Кристина остановила меня: «Давай посидим так». И мы сидели в темной комнате, слушали, как повсюду тихо гудят и потрескивают печи; огненные линии и треугольники мерцали на стеклах шкафов, набитых пухлыми папками.

Кристина молчала. Но, даже не глядя на нее, я слышал ее всю: она была рядом. И чувствовал, как глухо бродит кровь по моим жилам. Так сидеть и молчать можно было долго, всю ночь. Вот когда я испытал полноту молчания. Оно переполняло меня. И мне уже не хотелось ничего вызнавать о Кристине.

Но она вдруг сама заговорила, сказала, что чем-то ей это все напомнило одну апрельскую Пасху в деревне. Она проснулась рано, когда бабка загремела ухватом, ставя чугунки в огонь, и бабка дала ей вина, а потом предложила посмотреть, как солнце играет, мол, только на Пасху такое бывает; Кристина глянула в окно – и действительно, вокруг шара над черными садами и ржавой водонапорной башней быстро вращался ободок, он был золотого цвета, а все солнце – темно-красного, вот как эти отсветы.

– Никогда больше я такого солнца не видела, – сказала Кристина. И я услышал ее улыбку. – Еще бы, мне было двенадцать лет, и вино я пробовала первый раз в жизни. Сладкий кагор.

– Ты жила в деревне?

– Нет, ездила к деду с бабкой. Одно время они тоже жили в Ленинграде, дед был регентом, руководителем церковного хора, и сам хорошо пел. Но потом они с бабкой вернулись на родину, в дом на Псковщине, на Каменном озере, чтобы молодых не стеснять: получить жилье в Ленинграде – это выиграть Ватерлоо. Я поражаюсь до сих пор их героизму. Сначала они выиграли все сражения и обосновались в Питере, а потом отправились в добровольную ссылку.

– Почему в ссылку? – спросил я. – По-моему, на Псковщине отличные места. Большое озеро?

– Ну… да. – Она кивнула. – Острова есть. Кувшинки… и все такое.

– Они и сейчас там?

– Да. Хотя мой отец, инженер-строитель, и добился степеней известных, проложил путь в Смольный и уже сам распределяет эти вожделенные квартиры – но у деда характер решительный и выдирать корни еще раз он не намерен. Мои часы, говорит, остановятся здесь, на Каменном озере.

– Хм, странно, – проговорил я.

Она повернула лицо ко мне. И, поправляя волосы, на которых тоже мерцали рдяные линии, спросила, что именно странно?

– Что где-то еще идут часы, а не только у нас, – сказал я, хотя мне показалось странным совсем другое: если ей хотелось уединиться, стоило ли ехать в такую даль, когда под боком та же глушь?

– Я ведь знаю, о чем ты подумал, – сказала Кристина.

– О чем? – спросил я.

– Ш-ш, – вдруг шикнула она.

Мы прислушались. Где-то раздавались веселые голоса. Приближались.

– По-моему, компания с Васькой, – сказал я.

Кристина заговорила, только когда голоса стихли.

– Скорее бы уж заканчивался его отпуск.

– Ну, солдат есть солдат, – проговорил я сникшим голосом. Теперь мне стало ясно, почему она спрашивала про отпуск.

Да, я скис. И уже весь вечер, что называется, куксился, отвечал односложно, хотя Кристина и старалась меня разговорить, спрашивала о нашем зимнем походе по горам, допытывалась, как я отношусь ко всем этим историям про хозяина. Лично она – скептически. Ну и я тоже.

– А как же дуновение? – спросила она, улыбаясь, и с удивлением добавила, что многие в это верят, даже умные и образованные люди – как Люба, например.

Когда все печи были протоплены, мы задвинули заслонки, проверили, не выкатились ли где из печей горящие угольки, и вышли, заперли дверь.

Луна уже скрылась. Где-то вдруг загорланили песню, ветер нанес звон гитары. Наверное, солдат веселился с бичами.

Я проводил Кристину до дома, она звала меня на чай, но у меня не было настроения, я все еще не перестал киснуть. Кристина попросила хотя бы войти и подождать, пока она включит свет. Ведь на двери у нее, как и во многих домах, не было замка, и мало ли кто мог проникнуть внутрь. Мы вошли в дом. Она всюду включила свет. Я взглянул на стога сена, и тогда она вдруг подалась ко мне, потянулась вверх и крепко прижалась к моей щеке губами.