Олег Ермаков – С той стороны дерева (страница 19)

Я переживал некоторое время, печалился о будущем, потом устал и начал снова думать об Оксане.

…Открыл глаза.

Было тихо.

Холодно.

Все спали. Посвистывание и храп не нарушали тишины. В самогонных сумерках я разглядел тела на койках. Я спал сидя, в чьих-то ногах, довольно вонючих, Николай угнездился на одной койке с кем-то. Я дернулся. Кто виноват? Кто дежурил последним у печки? Этого я уже не помнил. Помнил, что будил Николая, что в каюту приходили на рогах бухие матросы и уходили, потом появился аккордеон, Толик… Я посмотрел, от чьих же ног так воняет. И различил курчаво-сивую башку с разинутой пастью. Толик.

Раз я сижу, возможно, и дежурю. Хотелось пить. В горле стоял ком от дыма сигарет, печки. Я встал и полез вверх, открыл люк.

Катер стоял неподвижно в какой-то бухте с заснеженными склонами. И эти склоны отражались в воде всеми своими гранями и линиями, изломами и осыпями, елями и соснами. Я вспомнил: Хилмэн-Хушун!..

Это был он, величественный полуостров, космическая рыба, укрывшая нас. Я уже понял, что мы отстаивались с подветренной стороны.

Как называлась эта бухта, я не смог узнать: лица пробудившихся людей на этом катере не вызывали никакого желания задавать лишние вопросы.

Мы снялись с якоря и пошли в тихих водах дальше. Толик потерянно и горестно молчал. Николай тянул к печке руки, и они розово просвечивали.

Глава двенадцатая

Директор, похожий на ястреба, отнесся к моему проступку юмористически: «Бежал, как от любовницы, забыв штаны». Я сознался, что хотел поработать оленеводом на Чаре, но… потом передумал, да и самолетов не было… Присутствовавший при нашем разговоре патлатый лесничий Аверьянов, тот самый, который не хотел нас пускать на заповедную землю, ухмыльнулся и ничего не сказал. Но позже я понял, чему он ухмылялся. В его голове уже созрело мое прозвище, я потом услышал его от Валерки: Оленьбельды.

Песенка такая была, ее пел Кола Бельды: «Самолет хорошо, пароход хорошо, а олени лучше». Я разозлился. Толик, не уезжавший на кордон еще дня четыре, море снова штормило, заявил, что Кола Бельды – самородок, и начал подбирать музыку этой песни. А кличка уже ходила за мной по пятам, да, как будто тень всюду был рядом со мной некий Оленьбельды. Лесники и рабочие перемигивались, толкали друг друга локтями, дурашливо спрашивали: так, что, мол, самолет хорошо, пароход хорошо, а олени лучше? Да я даже в глаза не видел этих оленей, живых, северных, да и европейских благородных тоже, у нас на Днепре они не водились. Что я мог поделать? Бросаться с кулаками на всех? Оленьбельды… Впору снова хватать манатки и все-таки рвать отсюда – на Чару.

И тут еще Толик. Играл он, кстати, с каким-то безумием, аккордеон у него звучал каким-то варварским инструментом, знакомые мелодии узнавались с трудом. Это были скорее вариации, импровизации. Синие глаза его при этом вылуплялись и стекленели, а лицо подергивалось от судорог.

Остановился он у нас.

У нас… Ну да, Валерка обитал все там же. И я вернулся на свое место, как будто просто сходил в тайгу. Директор распорядился оформить мою неделю отпуском «за свой счет по семейным обстоятельствам». Мой оплавленный у костра «Альпинист-305» был на месте, я его оставил в подарок Валерке. Теперь подарок вернулся ко мне. Да и я кое-что возвратил, трагедии Еврипида – библиотеке. Сделал вид, что просто забыл сдать книжку, и всё. Думал, друг Валерка сдаст. А он не сдал. Но, наверное, принес бы… Врал и не краснел….

Черные раскосые глаза взглядывают из-под припухших век, тонкая рука поправляет черные волосы. Библиотекарше лет тридцать, у нее трое детей, но она чем-то симпатична мне. Я, разумеется, фантазировал о ней, ну, как это бывает. Слабая зимняя улыбка трогает ее желтоватое лицо, и она спрашивает, что бы я хотел еще почитать? Я смотрю на полки, корешки книг, беру том «Всемирной истории»; скрипят половицы, шариковая ручка петляет по бланку, у библиотекарши тонкие пальцы. «Хочется читать про теплые страны», – соглашается она, имея в виду этот фолиант древней истории. Ну да, древняя история только там и разворачивалась. «А жить в холодных», – с грубой решительностью говорю я. Парчовые веки пересекает волна, черные глаза поднимаются. «С детства ненавижу Крым, юг, Анапу», – объясняю я. Она спрашивает, бывал ли я там. Я отвечаю, что такую возможность моментально променял бы на другую. Ясно, на какую. Ее лунные щеки улыбаются. Она поеживается в сиреневом мохнатом свитере и кивает: «Тогда понятно, почему тебе захотелось на Чару». Тут я все-таки немного, чувствую, краснею. Потому что думаю: и она знает мою кличку. Оленьбельды. Скотина Аверьянов, разболтал всему поселку. Надо будет ему отомстить.

Прихожу домой, а там Толик с выпученными глазами терзает аккордеон. Что-то похожее на «Увезу тебя я в тундру».

Оказывается, это произведение тоже Кола Бельды, ему Юрченков-органист подсказал. Толик ходил к нему как музыкант к музыканту. И узнал, что нанаец вообще гениален, биография у него крутая, это хождение от океана до Кремля и всяких площадей мира: всюду его знают и любят. Нанаец из семьи хабаровского охотника, как и Дерсу Узала. Осиротел. На войне побывал. А потом в Кремле пел, и в Париже, и где только не пел.

Да, наглядность впечатляющая. Я по-другому посмотрел на певца-оленевода. Ну и немного смирился с кличкой. Да и в самом деле, неизвестно еще, как бы меня звали в чумах на Чаре.

– Ого! – воскликнул Валерка, увидев у меня «Всемирную историю». – Это что, «Капитал»?! В партию завербовали?

– Это вечный капитал.

Валерка потянулся к книге.

– Ну-ка?

– Руки? – спросил я.

– Чё-о?.. Нахватался в Улан-Удэ культуры?

Но руки он обтер о штаны и после этого взял книгу, начал листать.

– А, опять развалины из пятого класса. И жертвы бомбежки.

– Это эллины.

– И этот?.. «Правитель среди лилий». Ну, вылитая баба! Только, – он понизил голос, – сиськи плоские. Гомосек?

Толик оторвался от аккордеона, потянулся смотреть. Заулыбался.

– А говорят, спартанцы, то да сё.

– Это критянин.

– А вот «Женщины в купальне» получше. Хотел бы я проникнуть в нашу купальню, когда в ней Алина плещется. Или рыжая.

– Какая еще рыжая?

– А олени в Греции есть?..

– Ты, я смотрю, тоже тут времени даром не терял, читал классиков?

Валерка засмеялся. На самом деле книгам он предпочитал теннис или кино. А ларчик просто открывается. В десятом классе мы ставили «Свадьбу» Чехова, и ему доверили роль… грека! Из-за длинных волос и прямого носа. Правда, волосы режиссер – учитель литературы Борис Григорьевич – заставил выкрасить в зеленый цвет. Почему-то ему казалось, такой грек убедительней. Застряло, видно, в памяти гомеровское винноцветное море…

– Нет, – сказал Валерка, – чё-о-то меня не прет от этих руин и безруких теток.

– Дай-ка, – попросил Толик. И, отложив аккордеон, углубился в фолиант.

После ужина – ну да, это были рожки в масле и конская тушенка, вкусная вполне, только после нее начиналась зверская изжога, – Валерка с Толиком засобирались в кино. А я решил остаться, хотелось побыть одному после многолюдья дороги, да и каким-никаким комфортом насладиться: все-таки комната, пусть и обшарпанная, печь, окно, стол, книга, лампа. Правда, электричество будет до одиннадцати часов. Вот и хорошо. Устроившись у печки, – уже в нашей комнате было прохладно, как и предупреждал бич Роман, хотя зима еще и не наступила, – я зажег спичку, прикурил и раскрыл книгу.

Первый раздел был посвящен эгейской культуре и Греции времен Гомера. «Долина реки Кладей в Олимпии», «План Кносского дворца», «Бассейн для омовения ног в Кноссе», «Лестница в северо-западной части Кносского дворца», массивные ступени, колонны, между которыми реет меч солнечного света, «Сборщик шафрана», руины, керамика, бронзовые клинки, кубки, золотые маски…

На следующий день Толик уплыл на кордон, мы с Валеркой вдвоем остались. Он все расспрашивал о подробностях моего внеочередного отпуска, об Улан-Удэ, Усть-Баргузине, о плавании; я по десятому разу рассказывал, например, про Оксану, кое-что выпячивая, про официантку, как она, мол, терлась о мой столик бедром и т. д. Валерка лихорадочно курил, ему тоже хотелось на Большую землю, да и, видимо, отношения с Алиной не складывались. Впрочем…

Вечером я опять устроился с книгой, положил папиросы, спички у изголовья, начал листать. Это был следующий раздел. Открывался вид на Грецию времен архаики, «Дельфы», «Певец Мусей с музой Терпсихорой», «Алкман и Сапфо», оба с лирами, в длинных одеждах, длинноволосые, только у поэта борода; классическая Греция мерцала плечами и млечными шеями богинь, среди них трудно было отыскать живое лицо… моей… Что моей? Я стряхнул пепел с рубашки. Моей Федры? Алкесты? Ну, не знаю, как ее зовут.

Вообще-то все героини Еврипида… А, к черту. Я захлопнул фолиант. Встал, прошелся по комнате. Вот удивительно. Я здоров и молод. У меня все есть, кров, одежда, мечта моя сбылась: живу на Байкале. Чуть мечту не потерял, но вовремя одумался. Вернулся. Что еще надо? Откуда эта непонятная тоска?

Я размахнулся и нанес удар в челюсть невидимому противнику, потом левой в ухо, еще серию ударов.

Да, было прохладно. На ночь надо протопить печь. Хотя морозцы еще смешные, Байкал вовсю плещется, шумит, захлестывает лиственничный пирс, обросший ледяной броней и сосульками, – и в лунные ночи он белеет призраком затонувшего катера или мамонта, поседевшего от тысячелетий.