Олег Ермаков – С той стороны дерева (страница 18)

– Я п-пригляжу, – тут же сказал Николай.

Мы уселись на одну койку с матрасом и байковым темно-синим одеялом, испытывая ни с чем не сравнимое буржуйское наслаждение. Тот, кто сидел холодными ночами у чугунных печек, «буржуек», знает эту отраду.

– Интересно, – проговорил Толик, – можно у них тут курить?

– Нет, – тут же откликнулся Николай. – Техника безопасности.

– М-м, – протянул Толик, глядя на печку. – Да в печку, наверно, можно!

Говорить приходилось громко, стенки каюты гудели от стука двигателя.

– Ну, чё-о будем делать? – спросил Толик минут через двадцать молчаливого созерцания раскаленных печных стенок.

– Подбросить уголька? – спросил Николай, осоловело на него взглядывая. И уже без особого энтузиазма.

Толик кивнул. Николай взял железный совок, со скрежетом просунул его в ведро с черными кусками, но, открывая печку, обжегся и выронил совок.

– А, черт!..

– Га! Это тебе не батареи центрального отопления! – гаркнул Толик и сам взял совок, подцепил рассыпавшийся уголь и отправил его в печку. – Поссать надо, – посоветовал он Николаю, махавшему рукой. – Или соплями помазать. Первое средство.

Николай только поморщился и поплевал на пальцы.

– А в сумке, кажется, сало, – вспомнил я.

Толик хлопнул себя по лбу в медных отсветах.

– Точно! Давай.

Я полез в сумку, вынул пакет с огурцами солеными, сразу запахло укропом, потом бутылку с самогоном, хлеб, картошку в кульке и, наконец, сало, завернутое в газету. Отрезал кусок и отдал Николаю. Тот прижал обожженные пальцы к салу. Толик порекомендовал немного потереть, чтоб сало въелось.

– Ну, где твоя круженция? – спросил Толик. – Пора и похавать.

И мы разложили снедь на коробе с аккордеоном. Хотя Толику это и не понравилось, но что делать в таких стесненных условиях? Мы же не на самом аккордеоне есть собирались. Мне было достаточно прощальной чарки, распитой с Серегой, и добавлять я не хотел.

В разгар нашей трапезы в каюту заглянул другой мужик, помоложе первого, в телогрейке, высокий, худощаво-костистый, с большими красными руками, так что телогрейка казалась ему мала.

– Иду смотреть, чё-о тут у вас и как, – сказал он, улыбаясь на бутылку. – С огнем осторожней, парни.

– Курить?.. – спросил Толик.

– Не-а! – Мужик мотнул головой. – На палубу.

– Ну, ладно, – сказал Толик, – давай… с нами.

Мужик задрал вверх обе клешни.

– Э-э, нет. У нас строго.

Потоптавшись еще немного, он полез вверх. Через некоторое время и Толик – курить. Ну и я с ним. На палубе никого не было. В освещенной рубке маячил рулевой. И это был сам Францевич. Еврипид. Знал бы он, как его величают.

Вокруг стояла байкальская ночь. Но не такая уж непроглядная. Во-первых, в свете прожектора вырисовывались волны, покатые, небольшие. И сразу становилось ясно, почему капитан решил идти сейчас: шторм утих, море впускало железный кораблик в себя. Но и какой-то смутный свет исходил от берега, вдоль которого мы продвигались, впрочем, на значительном расстоянии. Это был мощный таежный хребет полуострова Святой Нос. Нам следовало обогнуть полуостров и дальше идти на север. И вся громада полуострова была засыпана осенним снегом. Святой Нос – это сплошная гигантская продолговатая гора с крутыми стенами, скалами, осыпями. На нем живут медведи и чайки, байкальские вороны. И лишь с другой стороны, на берегу мелководного Чивыркуйского залива, есть одно рыбацкое поселение – Курбулик.

И мы курили с Толиком, вглядываясь в очертания этой горы…

«Знаешь, как буряты его называют?!» – выкрикнул Толик. Я отрицательно мотнул головой. «Хилмэн-Хушун!» – крикнул Толик и ухмыльнулся. «Что значит?..» – спросил я. «А-а… ты подумай», – предложил Толик. Я по-бурятски знал только: ажалай дэбтэр. И я пожал плечами. «Его надо, конечно, хорошо себе представлять», – сказал Толик. Я хорошо себе представлял Святой Нос, карту Байкала знал наизусть, как Сильвер карту острова сокровищ. И полуостров мне напоминал голову какого-то существа… странного, нездешнего и даже почему-то неземного… трудно объяснить некоторые ассоциации. Я переполнен с детства ими. Как только подумал об ассоциациях, сразу вспомнил, что это группировки звезд. И существо, имеющее головой полуостров Хилмэн-Хушун, мне уже представлялось явившимся из какой-то группировки звезд. Не удивлюсь, если на это происхождение и указывает бурятское название… Но Толик уже выпалил: «Морда осетра!»

Впрочем, это не убило моей страсти к ассоциациям. Я тут же спросил себя, а какого вида общеизвестные зодиакальные Рыбы? И, раздумывая об этом, я ухожу с палубы следом за Толиком. Спрашиваю внизу в жарко натопленной каюте у Николая, не знает ли он, какие рыбы водятся в Средиземном море? Он поворачивает лицо в рдяных буржуйских отсветах и смотрит на меня. Так вот и действуют ассоциации на тех, кто не следит за полетом мысли спутника по звездной карте.

– Кроссворд решаешь, что ли? – наконец спрашивает он.

Я киваю.

Через некоторое время мы ложимся спать. Толик остается дежурить у печки. Он самый крепкий из нас. И самогон его только взбодрил.

Николай почти мгновенно начинает храпеть. Кто бы подумал, что в этом интеллигентном теле таятся такие силы. Толик смеется. Я тоже… И не замечаю, как засыпаю. Ведь тепло, и слегка покачивает, и я уже неделю не спал по-человечески. Но меня тут же будит Толик. Я безумно на него смотрю. Что за мгновенные метаморфозы!.. Продираю глаза. Да это не Толик, а Николай. «Подежурь теперь ты», – говорит он. Я озираюсь. Койки, печь. И что-то бьет снизу. Что происходит? В первое мгновение мелькает дикая – но не такая уж и дикая, если вспомнить о Провале, – мысль: Улан-Удэ трясет. И уже ясно, что это не так. Молниеносный скачок в Усть-Баргузин, оттуда – в море… Не Средиземное. Я прокашлялся.

– А где… Толик?

Николай кивнул куда-то вверх.

– Курит?

– И не только.

Николай поспешно добирается до койки… и уже храпит! По-моему, он на лету еще захрапел.

Я потер лицо, зевнул, встряхнулся. И тупо уставился на печку. «Хилмэн-Хушун». Серега. Алена Сергеевна… Оксана! Я начинаю просыпаться. Высокая, черноволосая, с румянцем. Может, так и выглядели героини трагедий. Федра. Или Медея? Алкеста. Но не Электра. Не Клитемнестра. Да, женщины у него были яркие… и небо… Когда я начал читать «Медею», за строками вдруг оно и засинело, небо, поначалу тихо, как-то невзначай, но с каждым стихом наливалось, жарчело, пока не запылало нестерпимо, а под конец столь яро, что стало черным. Поразительная вещь. И ассоциация зрительная неожиданная. Вообще Еврипид меня захватил. Двух тысяч с половиной лет как не бывало. Все свежо, живо, словно вчера написано. Хотя и не все вполне понятно вчерашнему школьнику, рабочему лесного отдела заповедника… Ведь я еще числюсь там?

Мощная встряска вернула меня в точку-время на черной карте, где не видно никаких путей и звезд. Следующий удар был таким, что должен был сбить с койки Николая и подбросить печку, но все осталось как прежде, а Николай даже не проснулся и храпеть не прекратил. Мне показалось, что мы в железной нашей повозке нарвались на крутые лбы каменных каких-то быков…

Я решил взглянуть, что же там происходит и по какому морю мы идем. Едва я высунулся, меня рванул за куртку ветер, капюшон раздулся, как запасной парашют, задохнувшись, я резко отвернулся. Ледяной ветер рыл мне спину, пронизывал ноги. Я схватился за обледеневший поручень. Качало довольно сильно. Катер плюхал носом, вверх ударяли брызги. Кто знал, куда именно мы плывем?! Нас окружала тьма – сверху, снизу и со всех сторон. Катер раскалывал тьму лучом прожектора, но лишь отодвигал мрак перед носом. Гудел двигатель, свистел ветер… и раздавались еще какие-то звуки. Я прислушался и решил, что начались слуховые галлюцинации. Нет, я услышал не сирен, хотя если тут поют пески, то почему бы и не запеть ассоциациям? Моим, не звездным, а впрочем, и звездным, ведь греческие мифы навечно взошли светилами внутренних небес человечества. Ох, до небес пена пафоса, поэзии. Но на то и буря. И капитан, похожий на Еврипида. А может, и сам он. Так уж древний драматург перепахал меня своим плугом.

Ну, так что же я услышал? Хор? Голос вестника? Корифея?

Нет, музыку.

И сразу врубился: баян. То бишь аккордеон. Где-то лилась диковинная или скорее дикая мелодия, словно кто-то аккомпанировал этой буре…

Я скатился по лестнице, сна ни в одном глазу, мурашки по хребту, сразу придвинулся к печке. О, блаженство, безумие! Да! Что здесь происходит? Я покачал головой. Николай спит. Толик веселит команду. Кто ведет катер? Этот железный чайник, утюг, гроб! Надо было покурить, вспомнил я. Но под таким ветром разве покуришь? У меня даже кончики волос на чубе успели заиндеветь. А Николай спит. И, кажется, один я здесь бодрствую и думаю о смерти. Ага, мне совсем не хотелось прервать странствие в этой точке, на этом водном километре. Мне все было интересно: деревья, горы, книги, Еврипид с Дионисом, Федра, одноклассница с синими февральскими глазами, гора Бедного Света, эскимосы и Рокуэлл Кент. Короче, хотелось пожить, походить по свету. И пусть бы случилось непредвиденное чудо: мачту и весла и весь корабль оплела виноградная лоза, и корабль затормозил и вообще остановился посреди моря, а разбойники превратились в дельфинов…

Но ничего похожего на успокоение не предвиделось. Удар следовал за ударом, железо катера сотрясалось.