Олег Дмитриев – Товарищ военврач (страница 48)
— Ты — удачливый чёрт, товарищ военфельдшер. Выберемся — военврачом третьего ранга станешь, вот те крест! — то, что он вряд ли сам в это верил, было слышно каждому, даже ему самому. А вот слышать от майора особого отдела про чертей и кресты было неожиданно и страшно. Хотя, говорят, в окопах атеистов не бывает. Верить начинают даже верные ленинцы и дзержинцы, когда ни на что больше надежды не остаётся.
— Рано под крест, Борис Наумыч, — посмотрел я на него. — Как врач говорю — рано.
— Ты ж не врач пока! — огрызнулся Зинченко. Но как-то не зло, а, скорее, печально.
— А других тут нет. Значит, мне за всех раненых и отвечать. А вы командуйте живыми. И не будем друг другу мешать, — терять мне было нечего уже давно. А из того, что оставалось, были красноармейцы, получившие ранения в бою, и персонал уничтоженного полкового медицинского пункта. А теперь и целого медицинского санитарного батальона. Вероятнее всего, тоже уничтоженного вместе со всей дивизией.
— Ладно, — помолчав, кивнул он. — Ты со своим личным составом хорошо управляешься. Так тому и быть. У тебя вон, говорят, раненые быстрее выздоравливают. Ты, никак, слово заветное знаешь?
— Знаю, товарищ майор, и не одно. Давеча у Оксаны и Зины ещё пару новых оборотов узнал, — кивнул я.
Такие разные мужики у маленького огонька усмехнулись совершенно одинаково.
Вокруг была чернильно-чёрная южная ночь. В которой отовсюду, кроме как из-под земли, в любой миг могла ударить смерть. И надежда если и оставалась, то только на чудо. За ноги его, да об угол.
От автора:
Глава 24
Не Москва за нами
Бомбардировщики ночью пролетали ещё дважды. От близких разрывов стонала земля, к которой прижимались те, кто выжил. Которых становилось всё меньше. Губермана пришлось загрузить препаратами — от каждого сотрясения земли и воздуха он начинал судорожно выть, заходясь в бессознательной истерике. Это было неприятно и страшно. Всё этой ночью было страшно и неприятно. Двое раненых умерли у меня на руках — обширные внутренние кровотечения, открывавшиеся совершенно неожиданно, будто говорили: всё, что ты делаешь, Николин, не стоит ломаного гроша. Но я давно отвык слушать этот голос сомнения. Зная, что им говорит со мной враг. Тот самый, которого изображали то в виде скелета с косой, то в виде седой старухи в чёрном или красном одеянии.
На рассвете тронулись дальше, забирая сильнее на север. Теперь ни один из бойцов даже не пробовал запеть песню. И только глухая, бессильная матерщина сквозь зубы ядовитым облаком отчаяния окутывала телеги. Которые время от времени приходилось останавливать, чтобы под деревьями или в низинах хоронить тех, кто не дошёл. Не то, что до Победы, а даже до госпиталя. Того, который неизвестно где находился.
— Пойдём-ка с нами, товарищ военфельдшер, — проговорил Зинченко, глядя на то, как просёлок впереди сворачивал из редколесья и уходил куда-то вниз. — Смирнова за старшую!
— Не быть мне молодухой, — тоскливо, но с иронией отозвалась Оксана.
— Я не в том… — смутился Борис Наумович. Или только сделал вид. Но потом махнул рукой, одним жестом подгоняя меня и отгоняя её.
— Там — конец маршрута, — кивнул он на выход из лесочка. — Краско с Чарным ушли вперёд по темноте, найдём их да осмотримся. Чего? А, Чарный-то? Да Коля это, Мирона боец. Партийная кличка — «жених».
Юмор, такой необходимый, жизненно важный на войне, воспринимался с трудом. И улыбка, которой сопроводил пояснение майор, смотрелась тяжко. Но я хоть понял, о ком шла речь.
Колясик, как звала его Оксана, всю дорогу старался быть ближе к Лиде. Они, чудом нашедшие друг друга в этом аду, очень боялись снова разлучиться. Потому что каждый понимал — здесь, на войне, чудеса бывают редко. Вторым чудом была та девчушка с многострадальной тряпочной куклой.
Она подошла ко мне вечером, когда мы с мужиками сидели у крошечного костерка уже молча. Говорить нам было не о чем.
— Дядя доктор, полечи Лену! — попросила она шёпотом.
Я повернулся к ней, осматривая, поднимая руки, ища раны и кровь, как привык.
— Нет, я — Алёна. Лена — вот! — и она протянула мне куклу. Левая рука которой держалась на одной ниточке и обрывке бинта, который малышка, кажется, выпутала из своей косички.
После всех операций, которых за обе жизни я сделал несчитано, эта была с одной стороны самой лёгкой, а с другой — очень тяжёлой. Отвернулись, дёрнув одинаково плечами, Гаврила и Мирон. А майор размотал нитку и вытянул из гимнастёрки иголку, подавая их мне на ладони. На широкой и жесткой ладони командира госбезопасности, которая подрагивала. И огонёк костра отражался в его глазах как-то уж слишком ярко.
— Давай сюда раненую. Помогать будешь. Держи за плечо её и за ноги, чтоб не двигалась, — сглотнув, велел я.
Алёна кивнула и прижала к моему бедру тоненькими пальчиками куклу, лицо которой было почти стёртым. И от этого смотрелось плохо, как у той безносой, которую мы отгоняли от телег день и ночь.
— Гаврила, не в службу, а в дружбу — раздобудь карандаш красный, а? — попросил я.
Сибиряк-медведь вскочил одним движением и пропал в темноте. Успев, кажется, кивнуть благодарно.
В несколько стежков я приметал руку — тряпочную трубочку, набитую соломой — на место. А потом подкрасил глаза химическим карандашом, и навёл улыбку на холщовом «лице» красным, который принесла Зина, пришедшая вслед за Тимофеевым.
— Ну, принимай работу, хозяйка! — тоном прожжённого шабашника сказал я. Вызвав такие нужные сейчас улыбки на лицах взрослых и восторг Алёны.
— Правду говорят: сам Никола Угодник и то лучше не сладит! — «взрослым», серьёзным тоном повторила она чьи-то слова. От которых улыбки стали чуть шире.
— Не знаю, никогда с ним не встречался, да и не спешу, — улыбнулся я. — Иди, ложись да поспи, и Лену уложи рядом. Сон — лучшее лекарство!
Она кивнула и ушла вместе с оглядывавшейся время от времени Зиной, глаза которой блестели, а возле губ пролегли какие-то скорбные складки.
— Ну, чего там? — негромко спросил Зинченко у куста справа.
— Жопа, товарищ майор, — неожиданно ответил куст. Голосом Краско.
— Мы в ней давно, старшина, давай конкретнее, — построжел Борис Наумович.
— Немцы в городе. Железка разобрана с двух сторон. Паровозы, те, что на виду, раскурочены, будто их толом взрывали. И виселицы…
Да, так стало гораздо конкретнее. И ещё больше похоже на лаконичное первое определение.
— Докуда успели добраться? — сухо уточнил майор у появившихся как из воздуха красноармейцев, покрытых сухой травой и перемазанных землёй и пылью.
— В город соваться нельзя, там кишмя кишат. Секреты выставлены на всех подступах, с умом, один тихо, чтоб других не всполошить, не захватить. С юга и запада дороги накатаны, грузовики идут постоянно. С пушками. И танки.
Мирон говорил, кажется, не разжимая губ, будто выдавливая слово за словом. Одно хуже другого.
— Быстро… Слишком уж быстро. Отходим, — он развернулся и неслышным шагом отправился назад.
— А что за город-то, товарищ майор? — спросил я, догнав его. Отметив, что спина и плечи Бориса Наумовича стали больше соответствовать возрасту, чем званию.
— Новомосковск, — буркнул он, не оборачиваясь, на ходу доставая из планшета затёртую карту.
А я только сейчас понял, что финальной точкой маршрута был не тот Новомосковск, что под Тулой и близко к Москве, а какой-то вот этот, оставшийся за нашими спинами.
Карта, в которую уставились, вернувшись, подтвердила. Там, где в Днепр впадала река Самара, стоял другой Новомосковск. Не имевший отношения к тому, тульскому, как и река — к той Самаре, оказаться в которой всем нам сейчас было бы ещё лучше. Этот город, судя по отметкам, что наносил, морщясь, Зинченко, был уже не нашим. И вариантов выйти из него по железной дороге, не оставалось: два жирных креста, которыми он перечеркнул ветки путей с обеих сторон, сомнений не допускали.
— Так. Тут вдоль Вольнянки рельсы идут. От немца в противоположную сторону. Нам, стало быть, в попутную. Пойдём туда, — принял решение майор.
Двигаясь вслед за дозорными, мы прошли с десяток километров. Я видел встревоженные взгляды в небо, какие бросал почти каждый, стоило раздаться какому-либо звуку, отличавшемуся от артиллерийской канонады, которую давно не принимали в расчёт, привыкнув, как к фоновому шуму. Но больше ничего не прилетало.
— Там паровоз за полустаночком, товарищ майор! — выдохнул запылённый и запалённый Тимофеев.
Они, разведчики, прошли путь вчетверо, а то и впятеро больший, постоянно двигаясь челноками то к нашему обозу, то прочь от него, выискивая возможные засады или секреты. Которых
— Люди? — уточнил Зинченко.
— Трое, форма наша, один легко ранен, — Гаврила снова говорил только то, что было нужно.
— Чего стоят?
— Вроде, починяют чего-то в машине, — развёл руками сибиряк.
— Захват скрытно, не калечить и не пугать, — скомандовал майор. И старшина убежал прочь. Странно, придорожная пыль, кажется, даже следов его не оставляла, не говоря уж о том, чтобы подниматься вслед за подошвами сапог. Будто призрак пролетел, а не живой человек. Тьфу ты, придёт же в голову!..
— Товарищи! Свои! Советские! — закричал невысокий, с перевязанной головой, вскакивая с насыпи.
Они сидели там втроём, хмуро глядя на молчаливых ребят Краско и здоровяка Тимофеева, который, видимо, в разговоры с железнодорожниками привычно не вступал.