Олег Дмитриев – Товарищ военврач (страница 47)

— Буки, — пробормотал Савченко. — Это буки. А в Армении у него, интересно, буки есть?

— Есть, — хмуро кивнув, протянул Райнис. — Там Греция рядом, у них точно всё есть, нам в школе говорили.

Украинец, латыш, белорус и русский подняли тело армянина и понесли к букам. Я не думал о том, есть ли они в Армении. Я думал о том, по какой цели отбомбились немцы.

— Подпишешь? — Зинченко протянул мне листок.

— Как надо? — только и спросил я.

— И. о. замначальника медсанбата, — велел он.

И семь букв, «Ио з-н МСБ», написанных химическим карандашом на листе плохой серой бумаги, подвели итог долгой, на полвека почти, жизни Армена Геворковича Атоянца, 1893 года рождения, рядового Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

— О чём думаешь? — помолчав, спросил майор.

— О трёх раненых, со второй, пятой и седьмой, — ответил я нехотя. — Ещё сутки такого перехода они не протянут. Далеко до железки?

— Вёрст с полсотни, — ответил он. — Только там, если карте верить, с деревьями плохо. Как на ладони будем.

Да, скорости в этом времени не те, конечно. Пятьдесят километров «скорая» в моём времени одолевала меньше, чем за полчаса. На ЛБС медленнее, конечно, но тоже не сравнить со скрипучей вереницей телег. Но там тоже избегали длинных прямиков по голому полю — вражьи дроны не спали, кажется, никогда.

— Да мы тут, в редколесье этом, тоже так себе спрятались, — вздохнул я.

— Это да. Ждём тридцать минут, если небо чистое будет — выходим. Доведи своим.

— Доведу.

Шума с неба больше не было. Колонна шла не быстро, но уверенно. Кто-то из бойцов пару раз пробовал даже песню затянуть, как в том чудесном фильме про войну: бесконечную, как степь. Но петь никто не хотел. Да и сам запевала, кажется, оба раза пытался только для того, чтобы разбавить тишину, перемежаемую скрипом колёс и фырканьем лошадей, чем-то, кроме угрюмого мата. На который уже не ругалась даже Оксана. С опаской поглядывая на истончавшиеся столбы чёрного дыма, уходившие к чистому голубому небу.

А потом мы спустились в низину. И увидели их.

Наша головная колонна, десять грузовиков с «тяжёлыми», штабными и имуществом. Всё, что от них осталось.

Воронки уже не дымились, и от развороченных взрывами кузовов почти не тянуло. Всё, чем можно было гореть, там уже выгорело дотла. И, судя по удушливо-сладковатому запаху, не только всё, но и все.

— Трое за мной! Николин тоже! Колонне — стоять здесь! — прохрипел Борис Наумович, срываясь первым на бег.

Мы с тремя парнями из его отдела поспешили следом. Вряд ли там будут живые, но проверить я был обязан. Памяти — ни старая, ни новая — не подсказали ни веса, ни характеристик авиабомб Великой Отечественной, но я навидался разрывов от крупных калибров и тяжелых дронов. Искать там живых было бессмысленно почти в ста процентах случаев. Такие пробивали блиндажи метров до трёх, наверное, хороня всё живое сразу. Или не сразу, но хороня с гарантией.

Есть такое определение, каким пользуются чаще всего криминалисты, судмедэксперты, патологоанатомы и полицейские. «Фрагменты тел». Сухая, скучная фраза, безликая череда буковок. На бумаге смотрится невзрачно и не страшно. На деле, в жизни — страшно очень. Неподготовленным — до обморока. Но тут и подготовленному было до инфаркта полшага.

Мы собрали всех и всё, что смогли найти в радиусе двадцати метров. И уже почти заканчивали, двигаясь по часовой стрелке, «закрывая» периметр, когда один странного вида холмик вдруг задёргался и поменял очертания. А потом из него, как из могилы, показалась человеческая фигура. В которой было очень мало человеческого, кроме контуров.

— Б-б-богис Наумович! — громким, сорванным до сипения голосом закричала она. — Т-т-товагищи! Г-г-годненькие!

Он не мог встать. Он сидел в куче земли, пытаясь смахнуть с лица пыль, золу, пепел и копоть, но только размазывал их сильнее. Крича и заикаясь до судорог.

Георгий и Катя подбежали, не то забыв, не то наплевав на приказ Зинченко. Фельдшер стал отнимать от лица Губермана его трясущиеся руки, а Белова пыталась хоть немного смыть со лба и щёк землю с сажей, а с ушей и шеи — кровь. Он узнал её.

— Ы-ы-ы-ы! — это было похоже примерно одинаково и на рыдания, и на стон, и на агонию.

А когда Катя приложила к дёргавшимся и кривящимся губам флягу с водой — упал без сознания. Руки перестали трястись, я только по этому и понял, что он ещё жив, а не умер. В отличие от всех остальных. От каждого, кто выехал из Шульговки в половине пятого утра. И кто остался в этой низине навсегда. Комдив. Военврач второго ранга, балагур Василий Иванович Петров, которого опознали по загипсованной правой руке. Военврач третьего ранга Пётр Семёнович Загорский, у которого были неплохие шансы оправиться после обширного инфаркта. Фельдшер Сироткин, вечно хмурый и небритый Пал Палыч. Который перестал пить ещё в Перегоновке. И больше не начнёт никогда.

Тимофеев зло утирал слёзы, чертившие полосы по серому от пыли и ненависти лицу, когда опознавал Степана Марковича Горбатюка. Мы справились, верная примета помогла — такого шва на изжёванном горле в колонне точно не было больше ни у кого. В лицо узнать можно было очень и очень немногих. Лиц на них не было. Не в том, книжном, возвышенно-романтическом смысле, а в прямом, нашем, военно-врачебном. Те, кто позавчера, вчера, и даже ещё сегодня утром были ранеными героями, превратились во фрагменты тел.

Над останками майора Павла Ивановича Привалова стоял майор Зинченко.

— Пашка-Пашка, как же так-то? Ведь ты же почти ушёл от неё, дружище. Девчонку спас, сотням людей последний шанс подарил, сам с ним, с тем шансом, вышел! Из-под ножа палача-убийцы спасся! Всегда фартовый был… Знать, кончился он, фарт твой.

Он закинул голову и сжал зубы так, что я услышал их скрип, хотя стоял метрах в пяти. А потом странный звук, похожий на тот «ы-ы-ы», который издал Губерман прежде, чем потерять сознание. Майор особого отдела плакал. Вряд ли ожидая от себя подобного, не умея, не зная, что он так может. Поэтому плакал, как умел. И это было, наверное, ещё страшнее тех самых фрагментов. Ну, или примерно так же страшно.

Бледные до зелени и синевы особисты ещё два часа двигали и курочили какие-то ящики, среди которых попадались и несгораемые. По приказу майора одну из телег освободили от раненых, переложив их на оставшиеся. Всё, что уцелело от штаба дивизии, ехало там. Та телега шла первой. Поводья держал сам Борис Наумович. И тянулась вся колонна дальше к югу.

— Ваши карты и то, что Пашка сумел рассказать Стёпе и мне, важно очень. Особенно если целиком сведения принять. Немцы тоже страхуются, всю информацию редко выдают, а тут — такая удача. Мы в штаб армии передали, но, сами понимаете, мужики, такие вещи без проверки никто на веру не примет, — Зинченко смотрел в огонь крошечного костерка, такого, какой можно было бы заложить дёрном при первом намёке на шум в небе или по сигналу дозорных.

Мы сидели вокруг маленького плясавшего островка тепла и уюта в степи, на которую ложилась ночь: я, Тимофеев, Краско и сам Борис Наумович. Зачем он меня позвал, я не знал, но спрашивать тоже не стал.

— Пока была связь, говорили, что нас обходят с юга и с севера. Сутки долой. С их, тварей, скоростями, могли и обойти уже, — негромко продолжил он.

— Зачем тогда к югу идём, товарищ майор? — подождав, но так и не дождавшись ничего другого, спросил Краско.

— Потому что другого приказа у нас не было, старшина, — вздохнул он. — И взять его не откуда. Где у нас ближайший радист?

— Километрах в двадцати пяти позади, — ответил я. — Там же, где ближайший капитан дивизионной разведки, комдив, два военврача и все остальные.

Перед глазами сам собой появился холмик, на котором лежал побитый осколками берет. И смешные круглые очочки, глядя на которые перехватывало горло. Света Горелик, уходившая от смерти не так часто, как Привалов, не разминулась с ней там же, где и он. Одно стёклышко так и осталось треснутым по диагонали. Второго не было, как и дужки.

Все молчали. Наверное, вспоминая тот же холмик. Или что-то другое.

— Без дозоров не дойдём, товарищ майор, — сказал очевидное Тимофеев. — И раненых доконаем, и сами попадём.

— Дозорных до рассвета пустим, — отозвался Зинченко. — Только вот что делать, если мы и впрямь выйдем… не к своим?

— Как у вас говорят, Мирон? Грудь в крестах или голова в кустах? Вариантов-то небогато у нас, — опять вырвалось у меня.

— Если в окружении не только дивизия, но и вся шестая армия, то в те кусты нам самая прямая дорога, — пробурчал не разделивший казачьего энтузиазма Краско. — Головы отдельно, кучкой, остальные… туловища — тоже отдельно, навалом.

— Это успеется, — прервал его майор. — У нас тут вон какие таланты-самородки образовались, из Уманского котла живыми и здоровыми вырвались, да народу ещё с собой вывели…

Он замолчал. Молчали и мы с Гаврилой, понимая, что чудом спасшихся женщин и детей Перегоновки, оставшихся в Шульговке, скорее всего ждала участь Павла Ивановича Привалова.

— Так, прекращаем, мужики. Некогда унывать. По тебе, Иван, приказ подписан был о присвоении звания военфельдшера. Поздравляю! Вручить, правда, не успели, да и зачитать даже перед строем…

Майор снова прервался. Думая, наверное, о том, что вручать было нечего и некому. Да и зачитывать, скорее всего, не перед кем. Гул и грохот, звучавшие с запада постоянно, убивали всю надежду на то, что части, оставшиеся прикрывать отход, нас догонят. Как и мы сами — кого-нибудь из отодвинувшихся на восток ранее.