Олег Дмитриев – Товарищ военврач (страница 4)

Через метров триста лес расступился, и мы вышли на просёлок. На дороге стояла полковая повозка, а точнее — то, что от неё осталось. Телега была будто откушена ближе к передку, и за ней виднелась приличная яма. То ли мина, то ли бомба натворила дел — я не разобрался. В оглоблях лежала лошадь, гнедая, на вид ещё вполне живая, не вздутая, но мухи уже слетались на запекшуюся у ноздрей и ушей кровь.

В остатках телеги обнаружились ящики, деревянные, аккуратно сколоченные, с трафаретной маркировкой через шаблон: красный крест, цифры, «449 ГСП». Часть из них была разбита и перевёрнута, но некоторые вполне целые.

— Гаврила, привал, — сказал я очевидное.

И плащ-палатка с младшим сержантом легла в пыльную траву обочины позади остатков транспорта.

Времени наверняка было мало, и я работал быстро, в режиме «хватай мешки — вокзал отходит»: что важнее всего — то в первую очередь. Марля в рулонах и упаковки ваты — в одну сторону, на палатку. Туда же бинты, йод в стеклянных склянках, уцелевших редким чудом. Баночку с надписью «карболовая кислота» и эфир в жестяной банке осторожно разместил по карманам. Хлороформ — ампулы, штук десять, целы. Шёлк в катушках. Кетгут в стеклянных трубках. Иглы, зажимы россыпью, без коробки, штук тридцать. Я сгребал инвентарь в мешок, который содрал тут же с одного из перевязочных тюков, не разглядывая.

Через две или три долгих минуты Тимофеев тихо сказал:

— Иван, хватит.

Да, увлекаться было не ко времени, да и нести всё это некому. А то, что запаса никогда не хватает — так это понятно и без слов. И наш маленький отряд двинулся дальше. Сибиряк, нагруженный тюками, как верблюд, впереди, за ним молодой и перебинтованный с носилками из плащ-палатки, и рядом, с двумя мешками за спиной, и одним на груди, в котором гремело и звякало, я, придерживавший зажим. Просёлок за лесом уходил вниз, к балке, и за балкой, над холмом, стелился печной дым. Похоже, почти вышли к людям.

— Перегоновка, — сказал Тимофеев, не глядя на меня.

Я не спросил, откуда он знает. Гаврила, как я уже понял, вообще говорил мало и всегда по делу.

— Тогда шире шаг. Нам туда и нужно, — уверенно, так, что даже сам себе поверил, заявил я.

Поняв, что приказ, конечно, дело важное. Но то, что я знаю о ранениях, об обработке ран, о том, как, куда и докуда развивалась и развилась хирургия за восемьдесят лет, было гораздо важнее. И я мог эти знания и навыки применять, спасая жизни. И учить этому.

И я был обязан это сделать.

Глава 3

Перегоновка

Я чувствовал запах жилья, скошенной травы, доброго хлебного духа, хотя ветра вроде бы и не было. Солнце на открытом месте, после лесной влажноватой духоты, жарило остервенело, как в Средней Азии.

Резкий окрик едва не сбил нас с шага:

— Стой! Кто идёт⁈

Из-за крайнего справа плетня настороженно показался молодой лейтенант. Гимнастёрка на нём сидела чересчур свободно, хотя ремень был затянут до последних дырок — видно, что надел форму недавно, нет привычки. Пистолет он держал слишком высоко, как в кино, где не важно, что так ствол при отдаче вскинет наверх.

Взгляд его скользнул по нашей процессии: Тимофеев, больше похожий на повозку, чем на красноармейца, с тюками и автоматами, бледный перевязанный боец, я с тремя мешками, в одном из которых что-то не ко времени звякнуло. И девушка на плащ-палатке, из бедра которой торчала блестящая железяка, а сама нога была зажата между двух окорённых стволиков каких-то молоденьких деревьев. Лейтенант сглотнул.

— Разведка сто шестидесятого стрелкового, — голос Гаврилы звучал сдержанно-весомо. — Вышли из окружения. Прошу проводить к старшему начальнику для доклада по форме.

Лейтенант нахмурился, будто сверяя услышанное с каким-то своим, внутренним уставом, который, судя по его лицу, предписывал проявлять повышенную бдительность. И перепроверять факты. Фактов было достаточно: наши запалённые морды и форма, наша раненая. И та, отдельная, особая атмосфера-ореол, который незримо окружает людей, вышедших из боя, — смесь пота, пороха, крови, смерти и железа. Он вряд ли хорошо знал о таком, но точно начинал чувствовать.

— А вы? — он перевёл взгляд на меня. Моя гимнастёрка в бурых пятнах засохшей крови от ворота до пояса, и то, что я шёл рядом с носилкам, видимо наводили на определённые мысли.

— Сержант Николин, санинструктор четыреста сорок девятого горно-стрелкового.

Лицо лейтенанта расцвело совершенно не уставной радостью.

— Доктор⁈ То есть товарищ сержант… — он будто споткнулся о свою уставщину и продолжил неожиданно по-человечески. — Мы вас так ждали!

— Санинструктор, не доктор, — поправил я мягко, будто говорил с пациентом.

Он кивнул так энергично, что великоватая фуражка едва не съехала на нос. Поправив её, развернулся и чуть ли не бегом припустил к деревне. Тимофеев, опустив один из узлов на землю, пробурчал, не глядя на меня:

— Не доктор он, как же.

Лейтенант обернулся быстро, а за ним, топая и поднимая пыль, спешили ещё четверо. Эти были постарше, послужившие, запылённые, со следами вечного недосыпа на лицах. Молча похватали наши мешки, сменили перевязанного бойца у плащ-палатки с радисткой и потопали в горку, со знанием дела зашагивая в ногу, чтоб раненую не болтало.

— Следуйте за нами, — велел, хотя скорее даже попросил лейтенант.

Перегоновка встретила суетой, тревожной, но какой-то неявной. Со дворов в нашу сторону летел лай, народ двигался быстрее, чем можно было ожидать от разморённой на жарком солнце деревни. А по правую руку за плетнём стоял седой древний старик, глядя светлыми, вряд ли остро зрячими глазами в небо. Явно слушая, не летят ли самолёты. Чужие самолёты, что несли на крыльях кресты, а в брюхе — смерть. Много смертей.

Здание школы я узнал сразу — по красному кирпичу, по высоким окнам, часть которых уже была заложена мешками с песком, и по тому, как к нему стекались ручейки людей. Одноэтажное, приземистое, с облупившейся табличкой у широкого крыльца, с красным флагом, который по безветренной погоде не гордо реял буревестником, а вполне себе мирно висел. Из открытых дверей и окон доносился гул голосов, звяканье металла. Долетел чей-то высокий, на грани истерики, вскрик. Кто-то вбегал, кто-то выбегал, и во всём этом прифронтовом хаосе угадывался точно не военно-медицинский порядок, а его крайне слабая имитация.

Когда мы подошли ближе, на крыльцо вышел человек со знаками отличия военврача третьего ранга. И с очень глубокой думой на усталом умном лице. Жилистый, сухощавый даже, с седыми висками и глубокими залысинами. Халат, наброшенный на плечи нараспашку, в плохо отстиранных бурых пятнах на груди и по бокам. Я такие пятна, что не отстирываются ни с ткани, ни с души, знал отлично. Тяжёлые веки и красноватые глаза выдавали человека, который вряд ли спал больше трёх часов в сутки. На этой неделе.

— Загорский. Что такое? — представился он.

— Сержант Николин, — я шагнул вперёд, протягивая ему лист из планшетки убитого. — Санинструктор четыреста сорок девятого горно-стрелкового полка. Вам приказ о развёртывании ПМП, товарищ военврач третьего ранга.

— Я ждал Лёшу Смирнова, — напряжённо спросил он, принимая бумагу.

— Он убит.

Врач вскинул глаза на меня, и я понял, что незнакомого мне Лёшу Смирнова он знал хорошо. Возможно, тот был его учеником, ассистентом, другом. В том, что случилось, моей вины не было. Но смотреть в эти глаза было невыносимо.

— Вещи в класс, — бросил он, откашлявшись и потерев усталые веки большим и указательным пальцами. — В первый от входа, где перевязочная. Раненую — в учительскую.

С крыльца навстречу Тимофеевским скатился невысокий мужичок в гимнастёрке. На носу его криво сидели старомодные очки с одним заушником, перемотанным чёрной «тряпочной» изолентой. Он заговорил быстро, с присвистом, явно продолжая разговор, начатый ещё до нашего появления:

— Пётр Семёнович! Котлов и посуды нет, белья нет, халатов только три штуки, и те того гляди на нитки расползутся. Хлорной извести — полведра всего!..

— Евсеич, — в голосе Загорского была растерянная усталость. — Хотя бы час мне дай.

— Знать бы, что он есть у нас, тот час? — пробурчал было невысокий, но притих.

Я сказал буднично, как на утренней пятиминутке:

— Товарищ военврач третьего ранга, в двух километрах отсюда, на лесном просёлке, остатки обоза. Повозки повреждены, но что-то осталось. Часть мы принесли, — кивнул на мешки, которые бойцы уже заносили к указанной перевязочной. — Но ещё есть, что можно забрать — перевязочный, шовный, инструмент.

Евсеич и Загорский смотрели на меня с одинаковым удивлением и недоверием. И в этой короткой тишине я услышал, как справа у плетня кто-то чиркнул спичкой.

Козья ножка в пальцах военного смотрелась, почему-то, как трубка Шерлока Холмса в том кино с Ливановым. Он и сам чем-то был похож на замечательного артиста, хотя в кино явно не снимался. Гимнастёрка на нём сидела по-другому, не так, как на некоторых, виденных ранее: не мешком, не внатяг, а точно по фигуре. Спокойное до скуки лицо с прямым носом, глубокими носогубными складками и глазами, которые, казалось, видели всё, что происходит вокруг. Даже когда были закрыты.

Капитан выдохнул дым и произнёс:

— Разрешите глянуть приказ, товарищ военврач.

Загорский вернул документы мне, кивнув на Холмса.