Олег Дмитриев – Товарищ военврач (страница 26)

Горбатюк начал что-то говорить, горячо, наверняка твёрдо и уверенно. Но совершенно бестолку. Исправился быстро: показал семь пальцев на обеих руках, скрестил руки и махнул правой. Семеро «двухсотых» после вчерашнего боя. Сложно не догадаться. Выкинул девять пальцев и обвёл полянку. Провёл ладонью параллельно карте, показал восемь пальцев. Жест «груди», рука над землёй в полуметре, жест «очки», кружочки из больших и указательных — и ещё двадцать семь пальцев. Тоже ясно: девять бойцов, в конвое восемь лежачих, остальные почти три десятка — бабы, дети и мы, не комбатанты. Расклад перед боем не наш, конечно, как пел Владимир Семёнович Высоцкий. Но это только если допустить бой. Так что мы будем играть. Несмотря на то, что вариантов было только три: лечь всем сразу в одном месте, бросить раненых и мирняк или пробовать вывести всех. Первые два варианта мне не нравились

Горбатюку, наверное, тоже. Но он, кажется, был уверен в том, что третьего варианта не было. Попытка вывести всех, наверное, казалась ему одной из разновидностей первого. И он наглядно это продемонстрировал, скривив лицо, сделав его тупым, как у глухого, и тыча в карту трясущимися руками. Вышло грубовато, по-военному, но вполне наглядно: если не лесами, то положим всех, понимаешь ли ты это своей тупой глухой башкой, сержант⁈ Он швырнул веточку, будто ставя точку. «Ещё я с младшими по званию не спорил! С глухими придурками!» — читалось в его глазах. Усталых, смертельно усталых глазах человека, которому не с кем было разделить груза ответственности. Но он и не пытался. А ещё в них я увидел глазах то, чего ни разу не замечал раньше: не только злость и усталость, а что-то вроде беспомощности, которая была опаснее ярости.

Как мы оказались на ногах, друг напротив друга, я не понял. Его рука сжимала воротник моей гимнастёрки, моя тряслась на ремне его портупеи. Рядом появился бледный до зелени Загорский и Сироткин, лица которого я не видел. Они положили руки на плечи капитана, который орал что-то, брызгая слюной. На моих плечах лежали руки Кати и Оксаны, а в глаза смотрели перепуганные серые и тёмно-карие, в которых была какая-то обречённая горечь. Я сделал шаг назад, выпуская тонкий кожаный ремень. Рядом была крайняя телега с ранеными. Дождавшись, пока Степан Маркович поднимет взгляд на меня, я тряхнул борт, вцепившись двумя руками, едва не рухнув.

Я не слышал стонов. Но их слышали все вокруг, их слышал Горбатюк. Нагляднее объяснить невозможность перехода лесами я не мог. Но этого и не потребовалось. Опустив плечи, капитан только рукой махнул. И кивнул, признавая мою правоту. А потом сделал сперва приглашающий жест мне, садясь обратно к карте, и успокаивающий — всем остальным. Давая понять, что схватки вожаков не будет. «Глухой пень» убедил «сапога». И чертить маршрут мы начали вместе. А потом так же вместе пошли заниматься каждый своими делами — выходить на просёлок и даже просто двигаться белым днём по вражьим тылам было нельзя.

Лагерь жил. Оксана, вся в саже, как чёрт или Баба Яга, помешивала палкой в котле над самым большим котлом. Но там было не ведьмино варево, а бинты, те, что смотали на утренней перевязке. Материал расходовался с удручающей скоростью, нового взять было негде, кипячение оставалось единственным выходом. Рядом, морщась время от времени из-за дыма, что лез в глаза, сидели Галя с Марусей, сматывая уже высохшие на летнем тёплом ветерке бинты в тугие рулончики. Пальцы их мелькали почти незаметно, профессионально. Сколько, интересно, километров бинтов сматывают-разматывают за жизнь медсёстры? Две длины экватора или три?

Евсеич, судя по напряжённой позе и выражению лица, снова ругался. Стоя возле гнедой кобылы, которую скорее всего пугал, он тыкал ей в холку, обводя поляну рукой в обличающем жесте. Наверное, запрягли плохо, и за переход она набила или натёрла шею. Рядом понуро стояла одна их деревенских, глядя себе под ноги. Вряд ли он орал на неё, но даже громкое шипение этого энергичного человека в очках с перемотанной дужкой, городского, важного, пугало её. Надо не забыть посмотреть — если повреждение не критичное, может, ещё и вылечим коняшку. Я не ветеринар, конечно, но оперировать собак и лошадей доводилось. За исключением видовых особенностей, они все — млекопитающие. А с ними, как говорил учитель-профессор, у хирургов разговор короткий. Чик ножиком — и шейте. Кобыла время от времени мотала головой, отгоняя мошек. Я поймал себя на мысли, что мотаю своей точно так же, пытаясь вытряхнуть мерзкий звон.

Пошатнувшегося Загорского подхватил под руку Пал Палыч, и повёл к деревьям, маша на ходу рукой. Оксана бросила варево и кинулась к ним, подхватив сумку, что лежала рядом с девчатами. Дёрнула головой, и те уселись обратно, не рванув за ней. Значит, ничего критичного. И вот она уже капает что-то в мензурку, щуря тёмные глаза. Судя по резкому специфическому запаху, кордиамин. Я его нюхал всего один раз, ещё в институте, но есть вещи, которые не забываются, и запахи тоже в их числе. Однажды понюхав ландыш, корвалол или, скажем, запечённую курицу с чесночком, не забудешь. Как и правила оказания помощи при сердечной недостаточности. Вот и нитроглицерин пошёл. Будет жить Пётр Семёнович, будет. Ему бы только поспать часов несколько. Но для этого должен быть второй дежурный доктор. И очень желательно, чтоб не глухой, и чтоб не с трясущимися руками.

Рядом с третьей телегой сидел Тимофеев и проводил сборку-разборку трофейного МР-40. Или МР-38, я их по-прежнему не различал. Рядом с ним там же, следя за выверенными чёткими движениями старшины, сидели трое бойцов. Сверху, с телеги, за ними наблюдал тот самый молодой лейтенант, что встречал нас у живой ещё Перегоновки. Глаза внимательные, смотрит жадно, повторяет движения. Одной рукой. Вторую оторвало в третьем по счёту бою.

На руках у Маруси, сидевшей на бревне, примостилась девочка с куклой. И в позе этой было что-то иконное, извечное, великое. Одна женская фигурка на руках другой, лежавшей на руках у третьей. Медсестра перебирала пальцем обрывки бинта, заменявшие девчушке ленты. Теперь на обеих косичках.

С началом темноты отряд снялся. Бабы несли мешки-торбы с сухарями, крупой, какими-то личными вещами. У троих в корзинах были куры, настоящие, живые. Одна сегодня уже угостила меня сырым яичком, которое я едва не раздавил в непослушных пальцах. Она сама очистила с тупого конца, сняла плёночку, сыпанула крупной соли из коробка и помогла мне выпить. Было вкусно. Но чувствовать себя такой развалиной было невыносимо.

Ганомаг рычал и лязгал впереди, прокладывая дорогу в редколесье. Дальние дозоры, обыскавшие округу, долго рассказывали, вернувшись, что-то Горбатюку. Они поочерёдно смотрели на небо, на лес вокруг. Наверное, как-то определяли по рельефу и направлению ветра, на каком расстоянии будет слышен звук двигателя и траков. Везёт. Я его и тут-то не слышал.

Телеги тянулись следом, по просеке за броневиком шли быстрее, чем можно было бы предположить, вполне со скоростью обычного пешего шага. Это значило, что до предполагаемого брода могли добраться за пять-шесть часов. Так и вышло. Речку форсировали быстро, поднявшись на довольно крутой противоположный берег. Девки раскатывали подвёрнутые подолы, пряча голые ноги. На которые всё равно никто не смотрел. Подошедший Горбатюк махнул следовать за ним.

Прошли меньше километра, остановившись почти на выходе из леса, там, где он упирался в приличных размеров поля. Ветерок едва заметно шевелил огромные головы подсолнухов справа. Слева была сжатая стерня, наверное, после пшеницы. Убрать хлеб успели, может, даже и обмолотить. Кому он достанется теперь?

Но эти мысли из звеневшей головы, в которой продолжал бесноваться сумасшедший стоматолог, визжа бормашиной, вылетели сразу, когда глаза скользнули вдоль вытянутой руки Степана Марковича. И упёрлись в полотнище флага, так же лениво колыхавшегося над одной из хат.

Красный фон.

Белый круг.

Чёрная свастика на нём.

Глава 13

Мертвая голова

Горбатюк смотрел на меня, а я смотрел на лениво шевелившийся под голубым небом чужой флаг. И казалось, что свастика на нём — это огромный и смертельно ядовитый паук, подойти к которому означало тут же принять мучительную смерть. Но других вариантов не было. Или я просто не мог их придумать.

Мы вернулись к отряду. Капитан перевёл взгляд, что будто вминал меня в мох, на телеги с лежачими, на босоногих девок-баб, жавшихся к подводам, на перепуганных детишек, что прятались в складках материных-сестриных юбок. И в этом взгляде было всё: и бессильная ярость, и боль, и даже отчаяние. А ещё то же самое понимание того, что других вариантов выйти к своим с ранеными и мирными жителями, не было. Он повернулся ко мне и кивнул, всего один раз, коротко, отрывисто. Наверное, тоже вспоминая сожжённую Перегоновку и воронки от снарядов. И трупы. Всё, что осталось позади. Отступать нам было некуда.

Капитан подозвал Тимофеева и Саню, начав что-то втолковывать им, показывая карту. Разведчики то и дело поднимали глаза на командира, словно стараясь разглядеть улыбку на его лице, услышать «Да ладно, шучу!» и облегчённо выдохнуть. Но шуток больше не было, и уже довольно давно. С 22 июня все они закончились, и осталась только работа, у каждого своя. Кроме тех, кому досталась служба. Бойцы кивнули и зашагали к Ганомагу, не оглядываясь. По пути подзывая жестами своих.