Олег Дмитриев – Товарищ военврач (страница 22)

Старики, женщины и дети. Те, кого в самую последнюю очередь ожидаешь увидеть в военном госпитале. С осколочными ранениями и минно-взрывными травмами. Те, кого представляешь себе на завалинках или у плетней, в поле, у печи, в хлеву возле скотины, а никак не в крови и дерьме на брезенте. С ранениями, смотреть на которые было тяжко даже мне.

В воздухе пахло тяжёлым медным запахом крови и острым — нашатыря. Который, кажется, перестал действовать на медсестёр. Слёз уже не вышибал — они рыдали и без него. Вернуть сознание, перегруженное чужими смертью и болью, спрятавшееся само от себя, резкой вони было не под силу. И «лёгкие», «ходячие», пробирались в указанные мной, Оксаной или Пал Палычем палаты, с ужасом глядя на бледных девчонок в окровавленных халатах и косынках, что сидели у стены с остановившимися взглядами. Орать на них, бить их по щекам, не было ни смысла, ни времени.

Поток прекратился после полуночи. Загорский, вышедший из ординаторской через какое-то время после завершения обстрела, сказал только одну фразу:

— Командуйте, Иван Николаевич.

От него пахло спиртом, но руки не тряслись. И работали мы с ним до рассвета.

— Где? А чего он там делает? — разбудил громкий хриплый голос. В ответ ему звучал шёпот, слов в котором было не разобрать. Но явно встревоженный и злой.

— Понимаю, милая, понимаю всё, сам не ложился, но времени нет у нас. Веди давай!

Тело сказало «я не встану!». Громко, отчётливо, матом. Когда садишься на минуту передохнуть, а открываешь глаза в той же позе, сидя скукожившись на табуретке в углу операционной, но через час — такое случается. Охая и повторяя за телом и мышцами отдельные слова про себя, встал и поковылял к двери на неустойчивых ногах, по которым будто кололи тысячи иголочек.

— Степан Маркович, я здесь! — голос тоже прозвучал, как «отсиженный».

— Палыч вернулся, — в лоб зарядил Горбатюк.

— Проходите, — я подвинулся, чтобы освободить дверной проём, и едва не упал. Он подхватил меня под локоть. Рука была твёрдой, как тиски, но подрагивала.

— Обкладывают, но методично, неторопливо, как привыкли, как на учениях, суки, — зло начал он. — Кольцо сомкнут завтра к обеду, ну, или к утру. Уходить нужно сейчас.

— Понял. Дайте час мне.

— Я-то дам… — он не сдержал вздоха.

— Постараюсь быстрее. Если Евсеича вчера миной не накрыло. Тогда придётся на своих двоих. У кого две пока.

— Шуточки у вас, докторов, тьфу ты, — он нахмурился.

— В том беда, что шуточками тут и не пахнет.

— Да знаю я, Ваня, знаю… Все в один голос говорят, что ты — от Бога врач, что кабы не ты…

— Партия учит, что Бога нет, Степан Маркович. И святых угодников нет. А вот великомученики есть, точно. В палатах с восьмой по четвёртую лежат, — жестко перебил его я, кивнув в сторону коридора. — А из остальных тут только мы да фашисты в лесу. Им плевать, от кого я врач.

— Как думаешь, сколько народу дойдёт до наших? — огорошил он меня вопросом не по профилю. Не про раненых, а вообще.

— Не думаю, товарищ капитан. Это слишком дальний прицел, чтоб о нём думать. У меня дальше «выйти за пределы деревни» планов пока нет, — честно ответил я.

— Молодец, — искренне кивнул он. — Вот так и продолжай. А то горизонт-то, он, сам знаешь, с каждым шагом всё дальше.

— Поэтому наша цель — не горизонт и не то, что за ним, а первый шаг. А за ним — второй, — согласился я.

— Давай, не буду мешать сборам. Помочь, извини, тоже не могу, — развёл он руками.

— Да лишь бы не мешали, — улыбнулся я. Порадовавшись тому, что на его сером в зелень с недосыпа лице, покрытом пылью и сивой щетиной, тоже появилось подобие улыбки. — А бойцы не подведут? Ну, кому придётся с немцами говорить?

— А у тебя, доктор, как с языками? — прищурившись, спросил он.

— Нормально, товарищ капитан. Нас учили их булавками к воротникам пристёгивать, чтоб не западали, пока без сознания раненого тащишь. И я не доктор, — ответил я совершенно спокойно.

— Да тьфу ты ещё раз, — поморщился он. — Я про немецкий!

— А булавке всё равно, Степан Маркович — она вообще английская! — вытаращил я глаза, как исполнительный, но очень недалёкий сержант. И пояснил, дождавшись ухмылки Горбатюка, — В рамках школьной программы знаю, ну и перед отправкой повторяли: хенде хох, аусвайс, нихт шиссен.

— Нихьт, — поправил он, — мягше надо. Это диалект какой-то ихний, я сам не особо в этом, а вот Саня в разведшколе лучшим был, то ли три, то ли аж четыре тех диалекта освоил. Не подведут парни, не робей.

И капитан ушёл, хлопнув мне по плечу.

Не подвёл и завхоз. В смысле — наоборот, подвёл, но пять телег, запряжённых лошадьми разной степени ущербности. А с ними пришла, еле переставляя ноги, старуха, выглядевшая лет на сто минимум.

— Ты старшой что ли будешь? — прошамкала она беззубым ртом, после того, как Евсеич что-то нашептал ей на ухо. Так громко, что слова о том, что «это самый главный дохтур!», услышал даже я, стоявший в трёх шагах.

— Я, — исправлять и конкретизировать про санинструктора, а не доктора, про заместителя или ещё что-то, было уже ни к чему. Вчерашние слова Загорского, «командуйте», не развязали мне руки, а будто положили на спину тонну груза. Который он с себя, конечно, не снял, но прилюдно разделил. Но я к этому был готов.

— Молод больно, — заявила бабка.

Я не ответил и в лице не изменился, продолжая смотреть на неё, в глаза, один из которых был поражён катарактой.

— Уходить вам надо, хлопчики, — не дождавшись ответа, продолжила она. — Нас-то не жалко, нас не тронут, да и отжили мы своё. Только возьмите с собой детишек да девчат. Им немец житья не даст, уж я в ту войну насмотрелась…

Она говорила медленно, прерываясь на то, чтобы перевести дух. Старая женщина, на чью долю выпало много бед и горя, просила за детей и внуков, своих и чужих, стараясь сберечь их жизни ценой собственной. Как бойцы Горбатюка, как любой из полкового медпункта. Как и я сам.

— Возьмём, бабушка, — кивнул я. Не имея ни малейшего представления о том, как уговорю на это Степана Марковича. Но твёрдо уверенный в том, что как-то уговорю.

Она пристально, испытующе даже, посмотрела на меня единственным зрячим глазом. И кивнула в ответ трясущейся головой в тёмном вдовьем платке.

И в этот миг, вслед за этим кивком, слева раздался крик:

— Танки! Танки от леса!

Уважаемые читатели!

Огромное спасибо за ваш интерес к истории доктора Николина!

Если кто-то забыл или постеснялся поставить «сердечко», подписаться или оставить комментарий — не стесняйтесь!)

Это очень важно и невероятно воодушевляет авторов.

И будьте обязательно здоровы!

Глава 11

Исход

— Уйди с глаз, сержант! Своим делом займись, не до тебя вообще! — на бегу проорал мне Горбатюк. И как-то вот сразу было понятно — не шутил совершенно. И ТТ в его руке подтверждал слова капитана. И стрельба с двух концов деревни.

Мирные с криками кинулись по домам. У меня в этом мире дома не было. Ничего у меня здесь не было, кроме долга и работы, в которой не было недостатка. А ещё были опыт и привычная врачебная способность сохранять присутствие духа в почти любых ситуациях. И, как учила одна из книг одного из моих любимых писателей, никогда не падать духом на людях. Хотя, как говорил учитель-профессор, иногда приходилось. Но сейчас совершенно точно было некогда.

— Рахим, лежачих выносить через пролом в стене! От входа пусть начнут! Ты сразу ко мне! — крикнул я на бегу старшему санитару, который только кивнул молча. Тоже на бегу.

— Евсеич! Транспорт отгоняй к выпасам, с улицы уводи! По улице и домам начнут бить в первую очередь! — команду завхозу прервал и одновременно подтвердил грохот разрыва снаряда. Хата по левую руку осела, склонившись, будто повесив голову, когда взрыв разворотил почти всю стену, что выходила на прогон.

— Оксана! Всех сестёр и «ходячих» — к садам, бегом! Кто может — пусть помогает санитарам, — военфельдшер, заставшая Финскую, махнула рукой, показывая, что поняла и уведёт всех к фруктовым посадкам к северу за деревней.

Тачки за школой стояли со вчерашнего дня. Золотой мужик Евсеич, конечно. Мы с Рахимом, Пал Палычем и задыхавшимся, но помогавшим наравне с молодыми, Загорским укладывали медикаменты, перевязочный и шовный материалы, работая быстро, слаженно. Разрывы снарядов не оставляли шансов на то, чтобы работать медленно и вразнобой.

— «Сто пятые» садят, — словно себе под нос проговорил Рахим. Впервые на моей памяти сказав что-то не в ответ.

— По звуку понял? — спросил я, просто чтобы ослабить то напряжение, что звучало в его голосе. Когда человек говорит, ему делается легче, кому, как ни врачам, знать об этом.

— Да. И по звукам, и по воронкам. Такие, двухметровые, от них остаются. От «сто пятидесяток» больше. И от хаты той, которой стену взрывом снесло, камня на камне не осталось бы, — он благодарно кивнул мне за возможность выговориться.

— Там мазанка, в ней камней, считай, нету, — Пал Палыч был тоже не против поучаствовать в дискуссии. Артобстрел, сперва какой-то редкий, хаотичный, превратился в монотонную долбёжку по ушам. С разницей секунд в двадцать звучали разрывы. И, кажется, всё ближе.

— Уходить надо, Иван Николаевич. Они сейчас наведутся по корректировщику. Три залпа уже было, вот-вот накроют нас, — тревожно сообщил Рахим. Громко. Тут все говорили громко.