Олег Дмитриев – Товарищ военврач (страница 20)

— Вам, сержант, нужно вернее понять сложившуюся обстановку, — с большими паузами, в которых угадывались другие слова, ответил Горбатюк.

— А как же Красная Армия? Контрнаступление? Выбить мерзавцев с родной земли? — на Загорского было больно смотреть. И не было понятно — он и в самом деле не понял сказанного, или старался убедить себя в том, что всё будет хорошо.

— А Красная Армия, товарищ военврач, несёт потери. Огромные потери! — хриплый шёпот сбивался на рык. — В территории, технике и личном составе. И то, что у нас тут второй день под яблоньками кресты со звёздами появляются, лишь тень, песчинка малая! Правый берег Днепра занят, весь! До Красной Армии полтыщи вёрст по тылам!

— Мы найдём телеги. Если идти с дальними головными дозорами — шансы есть. Гораздо лучше, чем если остаться, — я говорил тихо, но твёрдо.

— Лучше, чем погибнуть? Ну да, тут любой шанс лучше, конечно, — не удержавшись, съязвил он.

— Вот и я об том же, — сделал вид, что не заметил сарказма я. — Тот Ганомаг, который Саня тормознул, на ходу?

Горбатюк уставился на меня таким тяжёлым взором, что чуть к земле не пригнуло, еле устоял.

— Поясни?

— Если есть знающие язык — пустим вслед за телегами. В них промеж раненых устроим бойцов, без формы или в рванине, вроде пленных. Издалека никто проверять не будет. Если влипнем — будет больше шансов, а конвой немецкой брони нам будет и тыловым охранением, и прикрытием, — навскидку выдал я.

— Не лишку ли «если», сержант? — помолчав, спросил капитан.

— Пётр Семёнович, как врач опытный, мудрый, не даст мне соврать, — опять разделил я и внимание Горбатюка, и ответственность за сумасшедший план, — мы все умрём. Тут вообще вариантов быть не может, никто вечно не живёт. Оставаться — верная смерть. Уходить — появляются шансы. Дерьмовые, конечно, но нам тут перебирать не с руки, Степан Маркович.

Я понимал, что от его решения зависели жизни. И его бойцов, и нашего медпункта, и всей Перегоновки, от стариков до младенцев. И он тоже это понимал, куда лучше меня. И помочь убедить его могло только чудо. Или немного лжи во спасение. Которая дала бы ему надежду на то, что он выбирал не между «положить всех сразу» и «растянуть гибель остатков дивизии на несколько дней», а между «умереть» и «спасти хоть кого-то».

— Нагло. Сумасшедшее предложение. Почему пленных гонят к линии фронта, а не от неё? — он начал обдумывать. Это была половина победы, нужно было дожать.

— Заплутали, бывает. У них в Германии таких просторов нет, вот и растерялись на открытом воздухе, — убедительно давил я. — Проверки мы всё равно не пройдём никакой, даже визуальной с близкого расстояния, но прущий уверенно, как дома, Ганомаг за колонной пленных никто за попытку прорыва не примет. Потому что нагло. И сумасшедшее предложение. Зато если выгорит дело — мы майора до своих донесём.

Это был финальный козырь. Старый друг Горбатюка, Павел Привалов, тот, кто закрыл собой девочку от близкого разрыва снаряда, дороги наверняка не пережил бы. Я это знал точно. Загорский тоже. Но Степан Маркович получил краешек надежды. И вцепился в него мёртвой хваткой. Только живой.

— Авантюра… Так. Вечером и ночью заложим фугасы. Перераспределим пулемёты. Если танков не будет, или будет, но не больше двух и с нужной нам стороны — какое-то время продержимся. Персоналу госпиталя начать подготовку к спешной эвакуации и сбор гужевого транспорта среди местного населения! — к концу фразы он перешёл на привычный уставной язык. Значит, принял и готов был решать боевую задачу, которую сам себе и поставил, пусть и с моей подачи.

— Есть — приступить к подготовке и сбору, товарищ капитан! — вытянулся я.

Он только рукой махнул и отправился, ускоряя шаг, к своим.

И в это время в вечеревшем небе, начинавшем темнеть с востока, раздался гул моторов.

С запада.

Глава 10

Сгущаться больше некуда

— Воздух! — рванули вечернюю тишь над Перегоновкой чьи-то крики с разных концов.

И деревня вымерла снова. В очередной раз.

С запада на восток летели самолёты. Шум двигателей, казалось, гнул к земле и заставлял дрожать молодые яблони и старые шелковицы. Недвижимо, словно приготовившись к бою, стояли старые дубы и грабы. И с них будто брали пример бойцы Горбатюка, тоже готовые стоять до последнего. Даже против летучих громадин, вооружённых бомбами, пушками, пулемётами. Крылатых машин, которых с земли даже видно не было — самолёты шли на больших высотах.

Когда гул начал стихать, в палату к Свете Горелик влетел капитан.

— Нужна связь со штабом! Они летят на Днепр, наших бомбить! — выдохнул он с привычной хрипотцой киношного детектива. Только похож сейчас не был совершенно — пыльные сапоги, гимнастёрка, распоротая в двух местах пулями, тусклый блеск глаз крайне напряжённого, но смертельно уставшего человека.

Катя, менявшая флакон с раствором Петрова в капельнице, стойка которой была сделана из черенка лопаты, крестовины внизу и двух верёвочных петель сверху, ахнула и выронила ёмкость. То, что я успел поймать её до встречи с досками пола, было редким чудом — повернулся было попросить Горбатюка не орать и не мешать, пока осматривал ногу радистки, заметил, как выскользнула из пальцев медсестры бутыль и дёрнулся, ловя её.

— Катюша, осторожнее. На счёт они у нас, жалко разбивать, — буркнул, выпрямляясь и передавая беглянку обратно.

— Простите, Иван Николаевич, рука дрогнула, — у неё, кроме рук, и подбородок задрожал.

— Не удивительно. Когда товарищ капитан команды боевые отдаёт, все дрожат, и чужие, и свои, — кривовато пошутил я. — Степан Маркович, подождите пару минут, я закончу перевязку.

На лице капитана разведки смущения не было. Были досада за задержку, и та самая усталость, которая, кажется, была основным фоном и мотивом его портрета. И не только его. А мысль о портрете навела почему-то на воспоминания о плакате, что висел в одном из госпиталей: «НЕ БЕРИ ТРУБКУ С СОБОЙ!». И тяжкие картины из остатков одного из блиндажей, на который навёлся тяжёлый дрон, на сигнал с чьего-то смартфона.

— Товарищ капитан! А немцы могут запеленговать сигнал? — дёрнувшись к Степану Марковичу, выпалил я. Так, что вздрогнула даже Светлана, уже щёлкавшая какими-то тумблерами на зелёном гробу рации.

— Отставить связь со штабом! — мгновенно среагировал Горбатюк, оказавшись возле сундука с прибором так, что я и не заметил. И выдернул провод от рации к батарейке. — Еремеев, Скворцов — ко мне!

Высунувшись в окно, заложенное выше половины мешками, он будто первым нарушил режим тишины, и с улицы стали доноситься звуки беготни, окрики и голоса скотины.

— Рацию перенести в крайний амбар на северном краю деревни. Мачту антенны разобрать бережно, установить там же, внутри, маскируя под громоотвод. Выполнять! — видно, что Холмс был зол, куда хуже Мориарти. Парни, те же бойцы, что недавно заносили оборудование и получали «цэ-у» по монтажу, тон капитана оценили и исчезли с инвентарём мгновенно. Я, Горбатюк, Катя, подошедший Загорский и Света смотрели молча за тем, как уползали за окно провода.

— Не подумал, — с заметным разочарованием проговорил он. — Пеленгаторные станции у них в каждой радиороте. То, что мы второй раз их спровадили, наверняка уже известно. Квадрат вычислить недолго.

— То есть завтра нам тут можно ждать чего угодно? — спросил я без всякой радости.

— Сегодня, — полоснул по мне взглядом он. Давая понять, что при девчатах можно было бы и помолчать. А потом уставился на военврача.

— Пройдёмте в ординаторскую, — опомнился тот.

— Что думаете, Степан Маркович? — растерянным голосом спросил Загорский, когда я, вошедший последним, закрыл за собой дверь.

— Действуем по утверждённому ранее плану. Вы собираетесь как можно быстрее. Мои роют землю, ставят укрепления. Хотя какие к бесу укрепления против танков за ночь… — махнул он рукой.

— Вы ждёте танков? — глаза Петра Семёновича округлились. Я поморщился — недавно же об этом был разговор. И то, что гул моторов не сменился воем падавших бомб, было очередным чудом. Видимо, деревню сочли слишком малой целью для поражения. Или перед вылетом фашистское командование ещё не знало о потере бронетранспортёра с несколькими десятками пехоты, и не успело обозначить наш квадрат на лётных картах или заданиях, или где они там обозначали цели.

— Я, товарищ военврач третьего ранга, давно ничего не жду, — ответил Горбатюк. — Я в меру сил готовлюсь к отражению очередной атаки противника всеми силами и средствами. А ваша задача — сделать так, чтобы данный квадрат мы покинули как можно быстрее.

— В лесу есть кто-то из ваших? — спросил я, отводя гнев от Загорского. Кажется, ещё немного — и капитан начал бы орать, а на это не было времени.

— А что? — едва не прорычал он, поворачиваясь ко мне. Допекли разведку доктора́.

— Ясно, что нет свободных. Но нам бы хоть на чуть-чуть проверить пути отхода. Если уже окружили — нет смысла лишний раз трогать «тяжёлых».

— Вы предлагаете бросить раненых, Иван Николаевич⁈ — высоким голосом вскричал Загорский. — Оставить здесь этим мерзавцам советских людей, красноармейцев⁈

Мы с Горбатюком не взглянули на него. Оба предельно точно понимая, что два десятка живых дивизионных разведчиков, пара хирургов, фельдшеры и медсёстры — нужнее и полезнее для Красной Армии, чем они же, но мёртвые, в компании ещё десятка других, в шинах и бинтах, без рук и ног.