Олег Дмитриев – Товарищ военврач 6 (страница 24)

— Вот требуемые сведения, товарищ майор госбезопасности, — передал я бумаги.

— Ловко, — улыбнулся Логинов. — Все бы так — не успел задачу нарезать, а она уже исполнена!

— Служу Советскому Союзу! — разом, хором ответили мы с Николаем Сергеевичем, даже не переглянувшись.

— Благодарю за такую службу, товарищи военврачи! И лично, и от лица всей нашей партии, и от всего советского народа!

Вдруг затрезвонил один из телефонов, стоявших на его столе возле настольной лампы на массивном мраморном основании. Первый секретарь поднял трубку.

— Логинов. Когда?

Он повернул левую руку запястьем, тем местом, где выслушивают пульс, наверх, глядя на наручные часы, прижал трубку плечом к уху и сделал какие-то пометки в блокноте перед собой.

— Добро, принял. Сейчас будут.

Трубка звякнула о рычаги, а мы с Покровским уже оба стояли, понимая, что на нас он смотрел под конец краткого разговора не просто так. И не ошиблись.

— Два эшелона летят вне расписания. Говорят, тяжело раненых много. По местам, товарищи!

Глава 14

Встреча поколений

Обещанные партией составы пришли не одновременно, а с разницей в два часа. Того адова конвейера, что вертелся вокруг путей и завораживал тех, кто видел работу Тамбовских военных медиков впервые, не было. Встреча раненых прошла штатно, но тоже быстро, и только наблюдатели от обкома и ещё какие-то люди в форме без знаков различия ахали и только что не крестились, сперва глядя за тем, как разлетались ангелами от серо-зелёных вагонов носилки, а потом, через час, как из отводных дренажных труб приёмного отделения потекла парящая на холодном воздухе горячая вода. Сперва красная, потом розовая. А оперблоки стали чистыми, будто не было только что этой карусели с почти пятьюстами ранеными. О том, что поезд, отогнанный на другой путь, пришёл не порожняком, и это всё не показалось, говорили только усталые до серости лица врачей и сестёр, да гора ампутированных рук и ног. Плохое, сложное, нервное зрелище, конечно. Но куда лучше бесконечной череды неподвижных брезентовых холмиков у пакгаузов.

Второй эшелон надрывно свистел, предупреждая Тамбов о своём прибытии. Но мы и так знали — связь с подъездными узлами и станциями у Банкина была отлажена как надо. И ко встрече очередного массового поступления были готовы все, не только вымытое до стерильной чистоты отделение.

— Тяжёлый, Вань! — крикнул Коля с улицы так, что я даже здесь, у второго стола, услышал. А потом и увидел.

На левый стол для первичной обработки легли носилки. На них слабо подёргивался привязанный верёвками и полотенцами боец в изорванной форме. Судя по прорезам и проколам — его не то собаки рвали, не то ножами резали, не то всё сразу. А вот головы у него не было.

Огромный шар из бинтов и салфеток, откуда торчала резиновая трубка, на голову походил слабо. Но бумажку со временем интубации на трубке я разглядеть успел, пока его не обступили ребята и девчата, начиная «разбирать». То, что из трубки время от времени вылетали кровавые брызги, тоже заметил.

Первая фраза Славы Коркунова, старшего над тем столом, была неожиданной. И тон его, растерянный, не свойственный хирургам из Центрального военного госпиталя НКВД, был не ко времени.

— Это не диагноз! Ещё раз! — рявкнул я, понимая, что такой тон, только такой, сможет вернуть Славу к работе и к раненому. Точнее, кажется, уже умирающему.

— Виноват! Перелом нижней челюсти. Двусторонний. Оскольчатый. Нет, многооскольчатый, с дефектом костной ткани, — так, это уже лучше. Ну, или хотя бы предметнее.

— Голову запрокинуть, наркоз, обработка, промывание полости! — мои команды вылетали, как из пулемёта. Из которого, наверное, и попали в бедолагу.

— Работаем! — голос Коркунова звучал зло и собранно. Но уже не растерянно, и это было главное.

На мой стол он попал перемазанный йодом, с трубкой в носу. Под носом практически ничего не было.

Да, наверное, пулемётная и была. Вошла в мягкие ткани подбородка, повернулась — и устроила эту мясорубку. Ну, то есть веерообразные переломы, разрывы языка, уздечки, слизистой… Дальше надо было смотреть уже внутри. Но он дышал и сердце билось. Ампутация нижней челюсти? Это быстрее, да. Но я не для того учил «пироговцев» новым для них принципам щадящей и реконструктивной хирургии, чтобы отрезать человеку половину лица.

— ЧКС, спицы Киршнера на полтора и на два. Скальпель! — велел я.

Аппарат и спицы легли на столик, Маруся достала из бикса внизу. Нож подала Оксана. Обе смотрели с сомнением, но молча. Молча — это хорошо, это не отвлекает. Некогда тут отвлекаться.

Разрез по нижнему краю челюсти, в подчелюстной области. Голова, бритая, в шрамах, откинута назад, доступ хороший. Линия перелома в ране видна. Хотя это только одно название — линия. Тут тех линий… Так, спокойно. Помнится, был я на очередных курсах в институте на улице Вучетича, там ещё парковка была ближайшая удобная, кажется, только у метро Тимирязевская, а все дворы или заняты наглухо, или со шлагбаумами. Там нам читали лекции по материалам профессора Макиенко по остеосинтезу костей лицевого скелета. Я почитал потом в интернете про Марию Александровну, автора той методики — героическая женщина, больше десяти тысяч раненых прооперировала за годы войны. Помочь тут смогла бы, наверное, только она. Ну, и я ещё — я ж по её методикам учился. Правда, не факт, что они сейчас, в сорок первом, были известны ей самой.

Перевязка сосудов. Чистим. Сушим. А теперь приступаем к сборке паззла.

Двухмиллиметровые спицы ввёл через крупные фрагменты кости в обе стороны, к ушам. Навстречу им провёл другие, фиксируя отломки ветвей челюсти. Наружные концы спиц соединил дугой, формируя внешнюю раму. Так, эти сводим поближе, тут чуть дальше, ещё чуть. Вот теперь хорошо. Эх, гало-аппарата нет, рамки той, что на лбу крепится обручем, а вес головы распределяет на грудную клетку, исключая все движения. Такая фиксация была бы удобнее. Но ладно, как обычно, работаем с тем, что есть.

— «Лиру»!

Здоровенная шина, в какую «упаковали» Любу Сличенко, легла на плечи раненого. Края примотали подмышками, зафиксировали шейный отдел, возвращая голову в нормальное положение из закинутого. Угрозы того, что кровь затечёт в лёгкие, больше не было. Ну, почти не было, но в стоявшем за правым столом Гене Гранине я был уверен — он опытный, сошьёт хорошо. Там разрез-то сантиметров шесть всего. Ну, семь… А язык, уздечку и слизистую зашил я сам. Сквозные мягких тканей на руках и бедре обработал и подготовил к ушиванию Слава, частью раньше, частью — в то же самое время, пока я собирал по кускам и осколкам челюсть.

— Следующий! — выдохнул я и уже почти было повернулся обработать руки для приёма другого раненого. Как вдруг взгляд зацепился за деталь, по которой будто бы уже «шаркал» несколько раз в ходе операции. Просто тогда отвлекаться на память и раздумья было некогда. А сейчас минутка, ну, может, не полная, но была.

Фикса. Вставной или, как сейчас говорили, «врезной» зуб, железный, блестящий, верхняя «двойка». На нижней челюсти зубов осталось штуки три или четыре, остальные выбило, какие-то пулей, какие-то — осколками собственной кости. Но эту фиксу я помнил. Обстоятельства знакомства и пары встреч с её владельцем были уж больно яркими. Стылый! Уголовник из банды Толи Франта! Та самая бритая голова в шрамах, нос, выдающий очень бурную и опасную молодость. А вот приметной тяжёлой и покрытой сивой щетиной нижней челюсти за салфетками и дугой аппарата почти не было видно. Но я точно знал, что она там была. И должна была восстановиться. Да, судя по пулевым и ножевым, досталось Стылому. Сидя в землянке возле кухни, в воровской «малине» или в засаде таких ран не получают. Наверное, правы были те историки, кто говорил, что даже среди воров и бандитов встречались настоящие герои, многие из которых были не только реабилитированы, но и представлены к боевым наградам.

Но долго думать об этом не получилось. «Николина карусель» завертелась дальше.

Три ампутации кряду, две из них — по обморожению. Да, зима сорок первого выдалась морозной. Немцам, как говорили книги, было хуже, чем нашим, к русским зимам привычным. Но одно дело — привычка, и совсем другое — лежать под артогнём несколько часов, потеряв надежду на то, что тебя вытянут. Проваливаясь в тяжкое беспамятство, забывая, когда перетянул сам себе руку или ногу, когда нужно, как учил санинструктор, ослабить жгут, чтобы к сине-бордовым или бледно-серым пальцам потекла кровь. Да и как тут ослабишь — она же больше наружу течёт? А вокруг — ребята из отделения лежат. Бледно-серые целиком, или красные с головы до ног, у кого ноги при себе. Кровь на белом снегу видна ярко…

Ткани, лишённые кровоснабжения, на морозе отмирали быстро. Правильные мероприятия по работе с обморожениями ни на «передке», ни в эшелоне проводить было или некогда, или негде. Поэтому приходилось резать. Тут ничем не могли помочь ни чудо-аппараты, ни остальные Николины чудеса.

— Вань, — негромко сказала Оксана, глядя мне в глаза поверх маски с тревогой.

Наверное, это было не первое обращение. Наверное, она была готова к тому, чтобы обежать через стол и толкнуть меня плечом или привычно пнуть, как других, «ловивших» ступор или крайнюю степень переутомления. Но я потряс головой, как вынырнувшая из-под воды собака, проморгался и сказал: