Олег Дмитриев – Петля (страница 44)

— Верёвка пеньковая, настоящая. Теперь такие только в музее найдёшь. А полотно наше, бежецкое, кажется. Но так не ткут уже лет двести, наверное, — напряжённым голосом сообщил бывший главный технолог колхоза «Красный льновод». И сомневаться в его знаниях, как и всегда, никто из нас даже не подумал.

В стопке оказались иконы. Пять досок размером чуть больше так любимого Стасом листа а4. Каждая заботливо обёрнутая в отдельный лоскут холстины. Отец, разворачивавший их, смотрел больше на ткань, водя по ней подрагивавшим пальцем, будто читал что-то на языке слепых. Мама крестилась, глядя на каждую из открывавшихся картин, называя их едва слышно, будто знакомясь. «Спас Нерукотворный». «Фрол и Лавр». «Богоматерь 'Умиление». «Георгий Победоносец». «Восхождение Ильи-пророка». Мы с сыном смотрели на картины-образы-образа́, от которых веяло древностью и верой, любовью и надеждой. Каждая из которых, а то и все вместе, стояли, наверное, веками у кого-то в доме, храня и оберегая чью-то семью из поколения в поколение. Пока не превратились в опасный опиум для народа. Опасный потому, что отвлекал от более тяжёлых препаратов, имевших кучу побочек. Продававшихся и навязывавшихся, как и всегда, фармацевтическими гигантами. Не русскими. На обороте одной из икон я разглядел вырезанные буквы. «Лета 7174». Тот участок памяти, что умел конвертировать нисаны в марты, перевёл это, как 1666 год. Вещица, выходит, была семнадцатого века. Вот только от «трёх шестёрок», числа зверя, памятного по страшным фильмам, виденным в детстве, стало как-то холодно спине.

В одной из коробочек обнаружились крайне неожиданные после икон доллары. Обычные, привычные каждому россиянину по фильмам зелёные бумажки с портретами. Банковские пачки были нетронутыми, и на каждой был указан год: 1977. В следующей лежали монеты. На одинаковых серебряных кругляшах была упитанная дама с распущенными волосами в кольце из звёзд. Наследственная дотошность обратила внимание на то, что звёзды были, во-первых, шестиконечными, а во-вторых, с одной стороны их было больше, чем с другой. Надпись «Liberty» прозрачно намекала на то, что даму я зря посчитал какой-то из английских королев. Слова «Соединённые штаты Америки» на обороте подтвердила это. А вот к птичке, изображённой по центру, были вопросы. В моём понимании, символом Штатов был белоголовый орлан. На всех купюрах и монетах, виденных мной до этого, он был гордым и величественным. То, что сидело на этой, могло быть одинаково грифом или цесаркой, но вот на орла не тянуло в моём понимании никак.

На золотых монетах, найденных в той же коробочке, уверенно шагала сурового вида гражданка, державшая в одной руке, кажется, дубину, а во второй — какой-то куст. С обратной стороны летел влево орёл, на оригинал похожий значительно больше. Надпись над ним сообщала, что это не медаль для садовода-ботаника, а двадцать долларов США.

В футляре красного бархата были награды.

Красный блестящий крест сантиметров десяти в диаметре с изображением какой-то фигуры в синей с красным накидке, стоявшей среди каких-то деревьев. Лента красная с жёлтой каймой, свёрнутая как-то удивительно бережно. Сильнее всего моё внимание привлекли прозрачные стёклышки, двенадцать округлых по лучам креста, и четыре каплевидных, в золотых венках между лучами.

Белый крест, в середине которого был узнаваемый образ Георгия Победоносца, а с крестом — золотой квадрат, приколотый «углом вниз». По центру был расположен круг, в котором был какой-то вензель, окружённый девизом: «За службу и храбрость».

В синем футляре лежали какие-то бумаги, разбирать которые помешали несвойственные Петелиным, но разыгравшиеся не на шутку, азарт и нетерпение. Их отложили на потом.

В двух столбиках старой коричневой бумаги нашлись монеты. С одной стороны грустно смотрел налево последний император и самодержец всероссийский Николай Второй (там было подписано для тех, кто не узнал его в барельефе), с другой привычно дразнился в обе стороны длинными языками двуглавый орёл. Надпись «25 рублей золотом» внизу и «2 ½ империала» сверху. И год: 1908.

В отдельной коробочке, вроде бархатного футляра для колец или серег, каких у Алины было бесчисленное множество, хранились три серебряные монетки размером чуть больше привычных пятирублёвых. Каждая завёрнутая в отдельную бумажку. Такое внимание именно к этим трём удивило, и мы рассмотрели их повнимательнее. Там был непременный двуглавый символ, но на этот раз больше похожий на птицу, а не на собаку с высунутым языком. Промеж двух голов корона, в лапах непременные скипетр и держава. Крупный шрифт пояснял, что в птице «чистаго серебра 4 золотн. 21 доля», что бы это ни значило, и что перед нами «рубль». На обороте смотрел в правую сторону мужчина без майки, но при бакенбардах и приличной лысине. Лицом почему-то напомнивший мне того самого бедного боксёра-Кутузова, пса-инвалида из недавней истории про кота-матерщинника, оказавшегося ещё и грозой собак. Надпись вокруг гражданина с плоским лицом сообщала, что перед нами Божьей милостью Константин Первый, император и самодержец всероссийский на момент 1825 года. Обе памяти с надписью соглашаться не спешили, уверяя наперебой, что в том году было восстание декабристов, а на трон вошёл Николай Первый, в народе ласково прозванный Палкиным. А Константином был некто Багрянородный, но не в тот год, не в тот век и не в той стране. А вот у нас Константинов не было. Хотя история и была в числе моих любимых предметов в школе, припомнить подробнее не выходило.

— Вот те раз, — выдохнул папа, разглядывая находки, что лежали на том самом вафельном полотенце, на каком он не так давно выбивал мозги из говяжьей кости. — Красивые штуковины. Надо, наверное, в музей снести. А качество полотна какое потрясающее, вы только гляньте!

Да, увлечённый делом всей жизни человек, кажется, меньше поразился царским орденам, монетам и долларам.

— Папа-а-а, — странным, сдавленным шёпотом протянул Петька.

Я обернулся к нему. Смартфон в его теперь тоже заметно дрожавшей руке сообщал, что проанализированное изображение золотой женщины с дубиной и веточкой определено Гугл-объективом как «двойной орёл Сен-Годена — Статуя свободы». И стоит такая монетка шестьсот с лишним тысяч рублей. Отведя глаза от плясавшего изображения, я пересчитал. Тёток с палками было двадцать штук.

— Это чего, пап, а?

Привычка обращаться за помощью и советом к старшим — это, конечно, хорошо. Даже очень, пожалуй. Но, увы, несовременно и несвоевременно. Папа молчал, обводя глазами клад из-под ЗиЛа. Дедушка гладил какую-то тряпку. Бабушка смотрела со слезами на иконы. Говорить никто как-то не рвался, как и советовать, и отвечать на вопросы.

— Петь, убери телефон, — сказал, наконец, я. Скучно, обыденно, будто просил его отложить трубку с книжкой или видосами во время обеда. И он чисто механически отодвинул смарт, положив экраном вниз.

— Если то, что я знаю про все эти поисковики и нейросети — правда, а оно точно правда, то снимать тут больше ничего не стоит, сынок. Примета плохая, — выдал-таки старый перестраховщик и душнила Миха Петля.

— Думаешь? — насторожился сын.

— Уверен, — кивнул я, закрывая коробочки одну за другой. Данных для анализа и составления любимых схемочек мне было предостаточно. Даже излишне, я бы сказал. Но меня никто не спрашивал.

— Это чего, выходит, если бы дед с бабушкой пораньше разгадали этот ребус, мы бы ща все в Москве жили? — хорошо быть молодым. Вопросы простые. Хоть и кажутся сложными. Но беда в том, что сложными они кажутся тебе одному, а слушать никого из старших или более мудрых ты совершенно не готов.

— Вряд ли. По всем пунктам, — так же равнодушно ответил я, убирая ларцы-ковчежцы с дарами тайной прабабки на край стола.

— По каким пунктам? — насторожился он, глядя за неспешными движениями моих рук. Которые больше не дрожали.

— По всем, говорю же.

Сложенные с идеальной, удовлетворившей даже меня, ровностью коробочки стояли смирно. Хорошо, что мебель у родителей была старая, надёжная, на какой хоть как мозги выноси. У нас дома был стеклянный остро модный дизайнерский стол. С ним бы такие номера не вышли. Ему ни на край ничего ставить не рекомендовалось, ни тем более колотить по нему так, чтоб вся семья вздрагивала и жмурилась, предвкушая добычу.

— Не все. Не в Москве. И вряд ли жили бы. Твои бабушка с дедом, конечно, люди взрослые и здравомыслящие, и тогда, в девяностые, тоже уже были такими. Но только очень мало было тогда таких. А вот других — через одного. И если бы любая подобная штука засветилась в любом ломбарде, то шансов на то, что сейчас мы сидели бы тут таким составом сразу стало бы исчезающе мало. Тогда, сынок, за гораздо меньшие деньги убивали. Или жён-детей в подвалы сажали. Так что я думаю, очень удачно вышло, что ребус до сегодняшнего дня долежал нетронутым. Кстати, про долежал. Холодильник полкухни занимает. Может, поставим, как было?

Глава 24

Встреча на кладбище

— Я боюсь, что папа прав, Петюня, — не сводя глаз с так увлёкшей его холстины, проговорил отец.

— Почему? — подождав и не дождавшись объяснений, спросил сын. Повезло мне с ним, никаких этих надоевших современных «в смысме?» или «с хрена́ ли?». В интеллигентной семье воспитывался. Ну, я старался, чтоб было именно так, во всяком случае.