Олег Дмитриев – Петля (страница 28)

Отец растерянно, как никогда прежде, посмотрел на меня. Потом на маму, у которой тревогу сменяло непонимание, а уже его — удивление. Поддёрнул брючины и опустился на корточки рядом с нами.

— При маме, она свидетель будет. Клятва без свидетелей несчитовая! — настаивал я, не давая опомниться им обоим. Потому что знал дотошность и педантичность одного, передавшуюся по наследству и мне, и мягкую отходчивость другой. Эта черта была сейчас некстати, и дать проявиться ей я не планировал.

— Ух, жук, ты глянь на него, Лен! Как вывернул. Ну что же, по рукам. Я не буду курить до тех пор, пока ты не начнёшь. Только уж и ты по-честному, чтоб не шкериться за гаражами и за школой. Ты дал мужское слово, при свидетелях!

— И я его сдержу! — звонко и радостно выкрикнул Миша, вцепляясь в отцову ладонь обеими своими, тряся её изо всех сил. — Как тебе мой подарок, мам?

Один Петля додавил-таки второго. Старшего.

Глава 15

Камень на дне

Проснулся так же. Еле сполз с печки и присосался к носику чайника. Не медного, обычного. Прохладная вода, кажется, испарялась во рту, не достигая горла, но я пил, не останавливаясь, пока вся не закончилась. А потом побежал на улицу, обтираться снегом. Супер-закалённым, последователем Порфирия Иванова или моржом я не был. Ну, разве что только какой-то частью от моржа. Но паливший внутри жар говорил, что от обтирания мне хуже не станет точно. А вот смыть липкий и какой-то кислый, злой пот точно требовалось. И почему-то именно «мёртвой водой».

Полотенце было мокрым насквозь, от него шёл пар. От меня тоже. Но хоть внутри жечь немного перестало. И сердце, как ни странно, уже не угрожало выскочить прямо изо рта.

На завтрак были бутерброды с маслом, сыром и колбасой. Алина всегда говорила, что так есть нельзя, что с сыром надо отдельно, с колбасой отдельно, а с маслом только если икры сверху, или сахарного песку. Я подозревал, что так аукались в нас с ней наше не сильно сытое прошлое и излишне, наверно, сытое настоящее. Когда в одном не было ничего вкуснее, чем белые крупинки на твёрдом куске настоящего сливочного масла, а в другом — возможность совмещать продукты, которых раньше в достатке не водилось. Эти бутерброды «со всем сразу» были, наверное, единственным исключением из того первого правила кулинарии, которое я усвоил на всю жизнь. В них как-то очень удачно сочетались все элементы системы. И вкусно было, честно.

Они и крепкий сладкий чай сделали жизнь ещё краше. И позволили на относительно сытый желудок приступить к обдумыванию и планированию обстоятельно, без спешки, по-петелински.

Память, обросшая новыми голограммами из-за недавних давнишних событий, уверенно говорила, что в доме номер сорок четыре на проспекте Чайковского живут Пётр Павлович и Елена Степановна Петелины. И я едва не рванул к трассе босиком.

Образы и воспоминания, распускавшиеся странными, невозможными бутонами и соцветиями прямо поверх исходных, завораживали. Это было очень тревожно, конечно, и смахивало на тяжёлую форму шизофрении. Но я готов был смириться с тем, что спятил, если хоть часть из них будет правдой. Которую только предстояло проверить. И очень хотелось сделать это как можно быстрее. Потому что этим утром число тех, ради кого стоило жить, внезапно выросло. И с тем, что Нокия 8800 пока молчала насчёт выполнения заданий № 1 и 4, я тоже готов был мириться. Мне срочно нужно было в Тверь.

С домом прощался, как с родным. Хотя, почему «как»?

Проверил окна-двери, выгреб из печки всю золу, раскидав под яблонями. Вспомнив внезапно, что именно так делал папа, когда уезжали в Бежецк. Закрыл заслонки-вьюшки. Сложил пожитки в рюкзак. Вынес в сени и подвесил на лесках к потолку холщовые мешки, куда сложил пакеты и пачки крупы, муки, сахару, соли и макарон. Прислонил к дверке позади вычищенного от снега подворья тяжёлый лом. И поклонился до земли сперва ей, а потом и входной двери с крылечком. На которой по-прежнему красовался здоровенный ржавый замок. Если не считать сорванных досок, что раньше закрывали окна, и моих следов вокруг, то дом снаружи выглядел совершенно так же, как и последние сорок лет. Ничем не выдавая своей и моей, нашей с ним общей, тайны. И я, удивляя самого себя, мысленно пообещал ему, что скоро вернусь. Обязательно. Поклялся честно, по-мужски, как умел, как научил меня отец. Посчитав за свидетеля здоровенного чёрного во́рона, что снова сидел на трубе соседского дома. Пятого по левой стороне через прогон.

Маршрутка подошла, как по заказу — не успел ни замёрзнуть, ни даже особенно остыть после марш-броска по вчерашней колее от Фомы. Салон встретил давно забытыми ароматами странствий по району на общественном транспорте: суровый табачный дух, тяжёлый шлейф духов вроде «Красной Москвы» или чего-то подобного, без каких не выходят из дому уважающие себя бабки, аромат солярного выхлопа и еле уловимые нотки перегара. Оставалось надеяться, что не от водителя. Он тоже был хрестоматийный: щетина, одинаковой длины по всему периметру круглой рожи, голубые глаза, перебитый нос, растянутый свитер, тренировочные штаны и наколотый синий перстень на пальце правой руки. Повезло, что были мелкие деньги, осталась сдача после рынка. Вступать в дискуссию на тему «откеда я те „пятёру“ разменяю?» не было ни малейшего желания. Как и светить крупными купюрами. Здесь, в лесах и полях Бежецкого Верха, достаток, кажется, со времени Великой Октябрьской Революции приравнивался к недостатку. И плевать-то, что тверские купцы веками славились щедростью и деловой хваткой, ничуть не меньше, чем владимирские Морозовы, пермские Строгановы или калужские Рябушинские. Слишком долго быть богатым считалось постыдным отделением от коллектива.

Вторая машрутка, в Кашине, была точной копией первой. Кроме, пожалуй, того, что под свитером у водилы красовался застиранный тельник, а сам он был лысым, как колено. И играло на весь салон не радио «Шансон», а «Маяк», как ни странно. Наверное, на флоте служил шофёр.

Меня окружающая действительность трогала мало, как и я её. Сел точно так же к окошку с левой стороны, скроил задумчивое лицо, особо даже не напрягаясь, потому что оно и так было не сильно лёгким, и занялся тем, что умел. Начал думать.

Всё, что мне было известно по книгам и фильмам, источникам сомнительным, конечно, но, увы, единственным доступным, говорило о том, что давить бабочек в прошлом — дело исключительно неблагодарное. Глазом моргнуть не успеешь, а вся жизнь наизнанку вывернется. Как в той книжке. Мне, кажется, за победу в городском конкурсе чтецов подарили, вместе с дипломом ГорОНО. Первой степени, между прочим, красненьким таким. Там был сборник рассказов Брэдбери, но запомнилась в первую очередь обложка. На ней был жуткий цирк-шапито, что приехал в какой-то провинциальный городок и поселил в нём дичь, мрак, хтонь и жесть, термины, в моём детстве неизвестные, но потом ворвавшиеся в историю страны. Там было что-то про татуированного дядьку, которому партаки набивали шершнем. И ещё много жути, которая маленького Мишу пугала и нервировала. Он уже тогда не любил, когда чего-то не понимал, и любые вещи и события вне плана тревожили его. С годами я стал к ним значительно терпимее, и только поэтому не спятил и не погиб в юности. Научившись меньше переживать о том, на что не мог повлиять, и прикладывать максимум усилий к тому, на что воздействовать всё-таки получалось. Этот подход, эта стратегия себя оправдывали. У меня были источники доходов, больше чем у многих земляков-тверичан. Был дом и семья. Были…

Но игры с прошлым везде приводили или в дурдом, или в тюрьму, или в могилу. В общем, в задницу вели, без вариантов. И это тревожило посильнее полузабытых страшных картинок со старой синей глянцевой обложки книги, которую какой-то сумрачный педагогический гений избрал в качестве подарка для школьников начальных классов. Никакого желания проследовать данными маршрутами не возникало. Значит, шалости с прошлым следовало прекращать. Родители живы, это ли не чудо? Вспомнилась аватарка одного известного, хоть и противоречивого историка, писателя и апологета язычества из Ижевска, ныне, к сожалению, покойного. Там, на аватарке, был значок опасности поражения электрическим током: красный треугольник, в нём — падающий человечек. И здоровенная молния, бьющая в него. И подпись для грамотных: «Не зли Богов!». У меня такая несколько лет на заставке стояла, из телефона в телефон переезжая, вместе с мелодиями привычных звонков. Так вот как-то необыкновенно остро ощутилось на мосту через реку Медведицу, по пути к Верхней Троице, что злить Богов не нужно совершенно. Прямо вот не надо, совсем. Ни к чему привлекать внимание тех сил, с какими нет возможности совладать. Тем, кто вырос в Твери и не только в ней, в те годы, в какие рос я, это было понятно и привычно. Потому что слишком многие из тех, кто по молодости или самонадеянности затевали игры с людьми и явлениями, несопоставимыми по масштабу, быстро и как-то безнадежно заканчивались. В дурдомах, тюрьмах или могилах.

И то, к чему привели два этих моих сна в заброшенном доме на краю вымершей деревни, было ещё не известно. Пять живых людей. Сорок с лишним лет с момента первого воздействия и почти сорок со второго. И каждый из тех, кто остался в живых, в каждый из дней своих жизней наверняка что-то да совершал. Это тебе не бабочек давить.