Олег Дмитриев – Петля (страница 27)
Солнце. Яркое высокое Солнце светило прямо в лицо, и от этого под веками всё было ярко-красным, огненно-оранжевым. Открывать глаза не хотелось совсем. Откуда за печкой взялось столько света?
— Вставайте, граф! Вас ждут великие дела! — прогремел в коридоре голос папы.
И меня выкинуло из кровати, как пинком.
Стол, стул с зелёными тряпочными спинкой и сиденьем, книжный шкаф и кровать. Кто скажет, что этого для счастья мало, тот ничего в счастье не понимает. А за дверью, неровно покрашенной белой масляной краской, коридор. Справа комната родителей, слева ванная, туалет и кухня. На которой, судя по запаху, мама жарит гренки. И они о чём-то переговариваются с отцом, который, судя по звуку воды, бреется. Они живые. Я не в садике. У меня получилось!
Восторг был такой, что я аж запрыгал и заплясал на плетёном половике. Его, как и многое другое, мы привезли из деревни, когда переезжали. Он был старый, конечно, но стоять на нём от этого холоднее не делалось. На крашеный оргалит было гораздо неприятнее ставить ногу, высунутую из-под тёплого стёганого одеяла. Вот только скользил по нему половичок, забыл я про это.
— Ты чего на полу сидишь? — удивился отец, открыв дверь. Я бы тоже рванул к Петьке в комнату, если бы оттуда послышался звук падающего тела и вскрик.
— Я ничего. Всё хорошо. Зарядку вот собираюсь делать, — пробормотал смущённо Миша Петелин семи лет от роду. Не дав Михе Петле пошутить на нервной почве про уроненную контактную линзу. Очень удачно не дав.
— Это молодец, это правильно. Зубы потом чисти и давай на кухню. Помнишь, какой день сегодня? — он уже пропал из дверного проёма, заканчивал фразу по пути в ванную, добривать вторую щёку. Поэтому того, как криво кивнул сын, не заметил.
А кивнул Миша криво потому, что одна его часть помнила, а вторая, проснувшаяся только что, не имела ни малейшего представления. И с этим надо было разобраться в первую очередь.
На календаре с яркими тюльпанами в зелёной вазе были зачёркнуты дни. Привычка, которая с первого класса была со мной. За неё Алина тоже надо мной издевалась. Что, мол, за идиотизм, зачем покупать настенные календари, если в смартфоне всё есть? И тем более черкать по ним потом ручкой? А я ничего не говорил ей. Потому что, как водится, три раза уже объяснял. Вечером, когда подходишь к календарю, или, как папа его называл, численнику, с ручкой, день пролетает перед глазами в ускоренной перемотке. И ты снова можешь улыбнуться чему-то хорошему, что было в нём, или подумать о том, как в завтрашнем, не зачёркнутом ещё дне, избежать чего-то плохого. А ещё перед сном можно было подумать, почему
Так, за окном у нас июль, вчера было тринадцатое, значит, сегодня четырнадцатое. Не нисана, а июля. Значит, что? Значит, мамин день рождения! Значит, кафе «Мороженое», молочный коктейль, пломбир с вареньем в тарелочке-креманке из нержавейки, коржик и кольцо «Творожное»! Господи, неужели это на самом деле повторится⁈
И оно повторилось. И это было настолько ярко и неописуемо, что я боялся зарыдать.
Молодые, живые и здоровые мама и папа шли под руку к остановке. Я шагал рядом, чуть впереди, с независимым видом, заложив руки в карманы. В одном из которых нашёл болтик, как в книжке про Максима Рыбкина, которую прочитал месяц назад. Почему-то мне казалось, что ржавая железка действительно помогала. Всё-таки внушение — великая вещь, а самовнушение — тем более.
На маме было новое лёгкое платье, светлое, в голубую полоску, и босоножки. На папе — рубашка с коротким рукавом, летние светлые брюки и сандалии. Он был одним из немногих, кто не носил их с носками уже тогда. Родители выглядели совершенно счастливыми и беззаботными, отец шутил, мама смеялась, запрокидывая голову.
К остановке подъехал оранжевый ЛиАЗ, скрипнули и звякнули, складываясь, двери. Белый ребристый пластик на поручнях, вытертый кое-где почти до металла, тёмно-красные сидения из неубиваемого кожзама. И прямоугольная коробочка компостера! Их потом только поменяют на такие, с чёрной кнопкой, напоминавшие формой смесь чеснокодавилки и дверного звонка. Эти, старые, были гораздо удобнее. Папа достал из нагрудного кармана билеты, сложенные «книжечкой», и пробил сразу три. Я почему-то всегда страшно гордился, держа в руках билет. Видимо, потому что мне было, что «предъявить за проезд» суровой тётеньке с затёртой кожаной сумкой на животе. Но веселее всего было подпрыгивать на задней площадке, держась за горизонтальный поручень, когда на мосту через Остречину автобус едва не отрывал колёс от асфальта, скрипя и отдуваясь какими-то пружинами или рессорами. Боже ты мой, как мало надо было для счастья. Каким ярким оно было тогда… сейчас.
В кафе на удивление не было очереди. Мы довольно быстро получили заказ и сели наслаждаться. Папа взял с вареньем, как и я, а мама любила с шоколадной крошкой. Женщина в халате, фартуке и белом колпаке тёрла плитку «Бабаевского» на обычной железной тёрке с таким видом, будто именно эти железка и шоколад испортили ей всю жизнь. Да, сфера обслуживания в Союзе была разной, конечно, и на яркие типажи, которых показывали на эстраде райкины, карцевы и жванецкие, щедрой. А потом из здоровенных гробов-колонок зазвучал Антонов. И я только что носом в креманку не нырнул. Потому что слёзы, и так стоявшие где-то под горлом, опалили глаза. Пока изнутри. Маленький Миша Петелин сопел, ковыряя гнутой алюминиевой ложечкой подтаявший пломбир. Размазывая по его поверхности сгустки венозной крови черносмородинового варенья. А в ушах звучали фразы про проведённый в печали день, про поиски лета зимой, и про судьбу, что висела на волоске*.
Вдох на четыре счёта. Выдох на восемь.
— Что-то Миша у нас какой-то задумчивый сегодня, больше обычного. Что случилось, сынок? — спросила мама.
И я вздохнул как-то уж и вовсе судорожно, едва не всхлипнув. Потому что вспомнил, когда она последний раз так спрашивала. Пока ещё узнавала. Как же хорошо, что этому семилетнему телу не пришлось пережить и сотой доли того, что выпало Михе Петле. Иначе точно бы «мотор стуканул». А так — ничего. Только пульс всё равно был слишком частым. Даже для ребёнка.
— Подарок тебе придумал, мам. Ну, то есть я давно уже придумал и сделал даже, а вот сейчас придумал ещё один. Думаю, тебе понравится, — ответил я и присосался к трубочке молочного коктейля. В чём был секрет? Почему ни он, ни мороженое после никогда не бывали такими вкусными?
— Ох и выдумщик ты у меня! Тебе только культоргом работать, — как всегда пошутила она.
Если б ты только знала, мама, кому и какие культурные программы я буду организовывать…
После кафе пошли на набережную Мологи, возле моста. Не купаться, ни полотенец, ни пледа, ни плавок-купальников никто не брал. Просто гуляли и разговаривали обо всём на свете. А я держал их за руки, шагая посередине. Нарочно медленно, будто снова и снова запоминая ощущения от твёрдой, мозолистой отцовской ладони и удивительно мягких пальцев мамы.
Вода текла по-летнему неспешно, весной всегда течение быстрее было. Папа рассказывал, что на холмах тает снег и все ручьи бегут в реки, а реки — в моря. Маленький я уже знал, что по Мологе можно доплыть до Волги, которая впадает в Каспийское море. Большой я знал, что на берег того, родного для него, моря через год вернётся Юсуф, проходивший службу в рядах Советской армии. Чудом успев домой до того, как страна начнёт разваливаться на куски. И станет милиционером. Чтобы хоть как-то самому влиять на ситуацию вокруг себя и своих близких. Его будут резать и взрывать, в него будут стрелять. Но он дослужит до положенной пенсии с честью, той самой, офицерской, о которой потом некоторое время будет немодно говорить. На таких людях мир и держится. Не то, что всякие Петли, которым не под силу даже выдумать, как отвадить отца от курева…
Миша выдернул руки из ладоней удивлённых родителей и рванул в сторону под встревоженный оклик мамы. Но далеко не побежал. Только до ажурной чугунной урны, какие стояли, наверное, только на набережных и в городских садах. Наклонился и поднял с земли находку. Дымящийся чинарик. Приличный ещё.
— Во! Я вырасту и буду совсем как папа! Курить буду! — торжественно, как пионерскую клятву, произнёс он. То есть я. Всё-таки изыскавший вариант, хоть и не безупречный.
— А ну-ка брось, штопаный рукав! — велел отец строго. Но не успел. Потому что Мишка поднёс бычок к губам и жадно затянулся.
Кашлял я долго, мучительно, чудом не избавившись от молочного коктейля и мороженого. Их почему-то было жалко особенно. И ещё маму, которая обнимала меня, заглядывая тревожно в глаза, пока отец бушевал.
— Дай мне слово, что не начнёшь курить, пока не закончишь десятый класс! — прогремел он.
— А ты — мне, что тоже не начнёшь! — я протянул ладошку. Да, воспользовавшись моментом, который сам и подстроил. Шансов на удачу было немного, но кто-то наверху играл за нас, маленького и взрослого. — Только по-честному, по-мужски, как ты учил!