Олег Дивов – Мертвая зона (страница 64)
Не спрашивайте меня.
Поехали.
Кабина Type-X – узкая, очень узкая. Кресло обнимает тебя, и ты практически не чувствуешь своего тела. Крышка кабины – толщиной в добрых шесть дюймов, для защиты пилота от осколков и пуль. Когда она с характерным шипением закрывается, ты на мгновение остаешься в полной темноте. Потом начинают мерцать индикаторы, постепенно, чтобы успели адаптироваться глаза, наращивая яркость. Ты абсолютно отрезан от внешнего мира. Воздух очищен от запахов и обогащен кислородом. Звуки приходят через акустическую систему уже обработанные, местами усиленные, местами приглушенные. Ощупью подключаешь шлем, и со всех сторон на тебя плавно наезжает дополненная реальность. Система показывает все происходящее вокруг, с подчеркнутыми целями, важными данными, инструкциями, а когда начнется бой – с траекториями летящих в тебя ракет и снарядов. Хорошие пилоты умеют двигать глазами по отдельности: одним считывать информацию, другим следить за обстановкой. Расплачиваются за это чудовищными головными болями.
Надеваешь перчатки управления. Рычаги и рули давно в прошлом, современные машины управляются нажатиями пальцев на мягкие подушки сенсоров. Интерфейс пришел из видеоигр: молодежь с детства привыкла к тактильным джойстикам, так зачем переучиваться? Ты, кажется, полностью сливаешься с шагоходом, даже чувствуешь, что у него под ногами – через обратную связь в подошвах. Ты чувствуешь всю мощь огромной машины. И делаешь первый шаг.
Это слияние с машиной… У него есть обратная сторона. Каждый пилот хоть раз, но представлял себе: а что будет, если погаснут индикаторы, отключится система подачи воздуха, не сработает аварийное катапультирование и аварийное открытие кабины, и ты останешься один в темноте? Запертый в стальном гробу? Кто из пилотов не просыпался в холодном поту по ночам с криком? Кто из пилотов расскажет, какие кошмары не дают им спать? Вот в бою кричать бесполезно. Как это было в каком-то старом фильме: «In space nobody will hear you scream».
В бою по большей части пыхтят. Иногда стонут. Взвизгивают. Ойкают. В общем, издают нечленораздельные звуки. Даже нормально выругаться не успевают. Пилотам в атаке не до разговоров. На перегоне можно и поболтать – или попереписываться в групповом чате, пока машина сама держит курс, следит за дорогой и предупреждает о возможных проблемах. В бою все иначе. Максимум – короткие реплики, да и те в критической ситуации. Любой обрывок информации, выпущенный наружу, может подсказать врагу, где ты и куда идешь. Поэтому в боевой группе пилотов огромную роль играет слаженность действий, умение считывать намерения и движения партнеров, двигаться вместе. Шагоходы часто работают звеньями – двойками или тройками. В такой микрогруппе могут быть машины с разными функциями и разным вооружением. Особенно хороша эта тактика в городском бою. Если видишь шагоход противника, который «просто стоит и на тебя смотрит», значит, ты уже на прицеле у его партнера.
Боекомплект… Его хватает. Шагоходы заточены на быстрые операции. Шесть-восемь-десять, ну, дюжина ракет и боезапас пушки – это не для того, чтобы долго отстреливаться. Да и навьючить на шагоход кучу амуниции – именно навьючить, потому что внутри у современных машин лишнего места нет, – значит увеличить вес, снизить маневренность, ну и повысить риск получить снаряд в боеукладку, с последующей детонацией.
Встречный бой шагоходов – стремительный, яростный, и главное, скоротечный. Конечно, можно часами играть в прятки в городской застройке, вылавливать противника на выстрел, караулить – это понятно. Но ключевое преимущество шагохода – «умная скорость» – лучше проявляется в быстрых сражениях. Когда шагоходы мчатся на прорыв, времени на ответную реакцию очень мало. Только навел, только пальнул – а он считал траекторию ракеты, прыгнул в сторону, еще секунда – и в тебя летит очередь, еще пара секунд – он уже мимо пробежал.
А внутри машины сидит, как в тиски зажатый, пугающе неподвижный человек. И воюет едва заметными движениями кончиков пальцев. Даже головой не крутит, она прижата к высокому подголовнику, чтобы шея не сломалась при отстреле кресла. Человек только бешено вращает глазами. И пыхтит, бедняга. Или стонет.
Вся война у него сейчас внутри шлема. На забрале.
Можно управлять шагоходом по дублирующим мониторам и приборным панелям – когда-то так и делали. Это умение до сих пор важная часть подготовки пилотов. Но пилот без шлема – как рыцарь без щита с родовым гербом. Неизвестный голодранец. Строго говоря, шлем – единственный аксессуар, который принадлежит пилоту безраздельно. Комбинезон может быть весь обляпан патчами с рекламой. Кроссовки, они сами по себе реклама и есть. А на шлеме – индивидуальная раскраска типа «все, что твоей душеньке угодно». Попадаются истинные произведения искусства. И следят за шлемами так, что они практически не ломаются. Бывает, глючат по мелочи, но уж точно не гаснут внезапно. За одним исключением.
Шлем, погасший в бою, означает плохое, очень плохое. Когда гаснет шлем, это значит, все, игра окончена. Последнее, что ты видишь – дико мигающие индикаторы неминуемого попадания и рои объектов, летящих в тебя. Становится на долю секунды очень страшно. А потом мир гаснет. И все заканчивается, чтобы начаться снова.
Катапультирование – это рождение. Хлопок пиропакетов, отстреливших крышку, разрывает уши. Сильнейший пинок под зад. Стремительный полет кресла вверх, как можно дальше от смерти и разрушения. Яркий свет, ветер в лицо, рев выстрелов и взрывов. И ты кричишь. Повисаешь на лямках. Бьешься ногами. А потом лежишь, скорчившись на земле, стараясь вжаться в нее. Чувствуешь себя голым, будто содрали кожу. Человек – слабейшая часть поля боя. Быть слабым – больно.
И ты продолжаешь кричать.
Они забежали в зону уже на пару километров, и Элис начала было недоумевать, когда случилось все сразу: эфир заполнился тошнотворным зудящим гулом, замерцали метки на виртуальном экране, и с верхних этажей зданий хлынул на улицу огненный шквал.
Как и следовало ожидать, стационарные точки мазали. Но через несколько секунд зона выкинула номер, от которого Элис мигом вспотела: огонь сквозь первые этажи с параллельных улиц. Какая-то сволочь там быстро ехала и метко стреляла, и была сволочь не одна. Пришлось бросать машину из стороны в сторону рваными галсами и резко уходить в первый же переулок направо. Там Элис метко подстрелила джип с пулеметом и только когда перепрыгнула через него, сообразила, что он просто тут стоял, ржавый, черт знает сколько. С перекрестка свернула налево, засекла пушечный дрон, снесла ему набок боевой модуль и рванула вперед. Их здесь было двое – она и ведомый, – положение и судьбу остальных можно отследить только приблизительно, метки расплывались и дрожали; глушилка хренова, кто ее такую сделал, руки ему оторвать; но вроде все целы пока.
Два поворота выводили ее на прежний курс; Элис благополучно выскочила на проспект, и тут система тревожно вякнула: неопределившийся «тяжелый» пуск спереди прямо, вероятно – тактическая ракета. Где ее чертова метка?! Элис увидела впереди двойку Type-X, красиво идущую ходом «длинный синус»; по двойке мазали с чердака торгового центра, вышибая из асфальта фонтанчики…
И тут у нее на глазах двойку сдуло.
Воображаемые синусоиды, по которым неслись машины, пересекались на осевой линии проспекта, и туда, точно между ними, рухнуло что-то страшное. Первый шагоход даже вряд ли зацепило, просто снесло, и он сам размазался по стене; а потом под ногами второго проспект вздыбился и ударил его в лоб.
– Йоба-а!!! – заорала Элис.
В этот момент ей точным попаданием выбили колено.
Машина опасно повалилась вперед и поэтому отрыгнула пилота без особого приглашения на выход и предварительных ласк; даже шлем не успел погаснуть – только бац! хрясь! бабах! «Ма-а-ма!!!» – и Элис вылетела из железной утробы под углом градусов в семьдесят.
Точно на крышу отеля. С незначительным превышением. Гибель не обязательна, инвалидность почти обеспечена.
Прямо над крышей – бдыщь! – из-за спины выстрелил парашют, Элис выдернуло из кресла, и вдруг две огненных трассы прилетели снизу.
Одна разнесла кресло, другая зажгла и разметала в горящие ошметки купол над головой.
Элис перестала звать маму и закрыла глаза.
Через секунду она плюхнулась на что-то упругое и заскользила по нему. Еще секундой позже на нее упало нечто угловатое, но не очень тяжелое. А снизу еще дважды плюнули огнем туда, где Элис уже не было, выбивая клочья из бетонной отбортовки крыши.
Элис открыла глаза.
Очень вовремя, чтобы, вопя, как резаная, навернуться с двухметрового покатого навеса на шезлонг и развалить его в щепки.
А сверху на Элис снова упала все та же не очень тяжелая хреновина, упорная в своих намерениях.
– Твою мать! – сказала Элис.
Она сидела на краю бассейна без воды. Над бассейном был навес из прорезиненной ткани, он-то ее и спас. А дважды ее догонял – черт знает, как у него так получилось, – здоровый обломок пилотского кресла с притороченным к нему свертком. И обломок, и сверток были заметно посечены осколками.
Звуки боя удалялись. Где-то на востоке снова бахнуло то, что система приняла за пуск тактической ракеты.