Олег Дивов – Абсолютные миротворцы (страница 45)

Вася шмыгнула носом и спросила:

– Там разве не было сторожки тогда?

– Была. Охрана сразу вызвала милицию, но сама ничего толком не разглядела. Или её заставили не видеть, кто знает.

– Плотина, – сказал главред. – Сердце Ижевска, его смысл. Дак чё, тебе, Лёша, не интересно, кто живёт в пруду. Но кто живёт в плотине?

– Пустой разговор, – Кузьмин покачал головой. – С тебя хватит того, что я во всё это верю? И не пытаюсь рационализировать?

Главред молча кивнул и налил себе ещё.

– Говоря по чести, большего я не имею права желать. Ладно, закругляемся. Погибших мы похоронили – нам сказали, что это банальная авария, – мотоцикл я забрал. Он простоял в гараже ровно одну ночь – его угнали. Очень аккуратно, открыв замок и навесив обратно. Я грешил на отца: тот видеть больше не мог этого «пса». Вообще не любил мотоциклы, а когда погиб Гена… Взял с меня слово, что в жизни не сяду на два колеса. Я купил «ижа», только когда умерли родители. Скоро, очень скоро…

– Тот мотоцикл, пёс-призрак, каким мы его знаем, появился тем же летом, – продолжил Кузьмин. – Кстати, ему так и не дали клички, его с самого начала звали в городе просто «мотоцикл». Иногда он исчезал на пару-тройку лет, но обязательно возвращался. Постепенно вокруг него сложилась некая субкультура – все эти гайки и свечи.

– Ну скажи, скажи! – попросил главред.

– Хочешь, чтобы я тоже разревелся?

– Не прикидывайся каменным.

– Так я не каменный и никогда им не был, – просипел Кузьмин и поспешно налил себе коньяка. Быстро выпил. Откашлялся.

– Гайки привязывают на Долгом мосту потому, что я не могу ходить на плотину. Меня оттуда вышвыривает. Физически. Не знаю, кто или что живёт в плотине. Но с тех пор, как погиб Генка, я там… Не могу находиться. Поэтому когда я выдумал гайки и свечи, гайки пришлось на Долгий мост перекинуть. И саму легенду отодвинуть от плотины. Так, чтобы плотина не упоминалась.

– Так это вы… – прошептала Вася восхищённо.

– Да, это я придумал. Отплатил Генке, которому по гроб жизни обязан. Генка придумал меня, а я – вот так. Стыдоба. Молодой был, глупый.

– Да что же тут стыдного? – удивилась Марина. – Потрясающе! Вы… Вы замечательный!

– Это ты ещё не знаешь, какой он замечательный!

– Дак чё стыдного – масштаб, – отрезал Кузьмин. – Непонятно? Долго объяснять. Забудьте.

– Пять рублей, – сказал главред.

– Опять я на работе. Всегда на работе. Когда это кончится?

– Никогда. Репортёр – это пожизненно.

– Завтра отдам, нет мелочи. Ну и… Да, важное. Гайки не я снимаю с перил. Собирался-то сам, а чёрт знает кто их таскает. Ну и наконец… Мы по мере сил отслеживали убийства в городе. Профессия здорово помогла. После гибели Генки здесь не было местных серийников, только заезжие. Их всегда ловили быстро, и убивали они не в лесных зонах. А то бы им мотоцикл помешал. Ну, мне так кажется.

– А этот придурок, который нападал на женщин в Индустриальном? – вспомнила Вася. – Его по собственной собаке ещё опознали.

– Во-первых, он никакой не маньяк-серийник, а тупой придурок, много раз судимый – кражи, вымогательства, убийства. Во-вторых, мотоцикл зимой спит, в-третьих, обрати внимание, чем всё кончилось. Этот кретин выгуливал свою псину, кинулся на женщину в лесополосе, та закричала, он убежал с такой скоростью, что собака отстала. Полицейским осталось пойти за ней следом, молодцы ребята, соображают…

Позвонили в дверь. Все посмотрели на часы, потом недоумённо переглянулись.

– Кому не спится в ночь глухую… – пробормотала Марина и пошла открывать.

– Откройте, полиция, – буркнул главред.

– Ну давай накатим, пока нас не повязали, – сказал Кузьмин.

В прихожей неразборчиво бормотали, потом раздался звонкий смех. Появилась Марина, зажимая рот ладонью. За ней вошёл Иванов, очень серьёзный.

В руках у него была внушительная охапка роз и бутылка коньяка.

– Хочу при всех, – заявил он. – Дорогая Марина, я вёл себя с вами как последний идиот. К несчастью, со мной это бывает от смущения. Я, если честно, очень застенчив. Особенно стесняюсь перед такими красивыми девушками. Примите мои извинения и этот скромный дар. Уфф… Вот.

Мужчины зааплодировали.

Иванов поклонился и нервно зевнул.

– Если хочешь спать, диван – вон там, – сказала Марина, забирая цветы. – Отдыхай, горе луковое. Успеем ещё поговорить. В ближайшую пару дней меня вряд ли убьют.

И чмокнула Иванова в щеку.

– Вас не убьют, я прослежу, – пообещал Иванов, заметно краснея. – Кстати, пока не забыл. Мне поручено вам передать… – он повернулся к главреду. – Угнали мотоцикл ваш. Испарился со штрафстоянки. Как выехал, никто понять не может. Объявили в угон, будут искать, но шансов, думаю, мало.

– Он ко мне не приедет, как думаете? – спросила Марина у главреда. – Я бы так хотела… Ему у меня будет очень хорошо.

– Приедет… К кому надо, – буркнул главред. – А как дальше, не знает никто.

– Я просто боюсь, что он…

– Вот Алексей Андреевич считает, что он, когда выполнит своё предназначение, исчезнет, – сказала Вася и снова шмыгнула носом. – Очень грустно. Я не хочу.

Кузьмин неопределённо пожал плечами, опустил глаза и отвернулся. Видимо, он тоже не хотел, чтобы мотоцикл исчез.

– И я не хочу, – сказала Марина.

– И очень хорошо. И не хоти. Чем сильнее будешь не хотеть, тем больше вероятность, что сложится по-твоему. Это ведь и в обычной жизни так.

Иванов перевёл взгляд с Марины на Васю и обратно, потом внимательно посмотрел на главреда.

– Чего уставился? Это Ижевск, – сказал главред.

Мотоцикл настиг его поздно вечером в нескольких шагах от плотины. Крупный пожилой мужчина с пухлым детским лицом и приметным шрамом во всю щеку шёл к плотине по набережной, когда за его спиной будто из воздуха соткался оранжевый «пёс».

Свидетели уверяли, это было именно так: сначала раздался вой мотора на высоких оборотах, потом задрожал воздух и появился старый «Иж». Он мчался пулей. Мужчине стоило бы прыгнуть в воду, а тот бросился вперёд – рассчитывая, наверное, свернуть на тротуар плотины и укрыться за крепкой чугунной оградой. Ему не хватило пары метров. Мотоцикл привстал на заднее колесо и передним врезался жертве в крестец. Мужчина, раскинув руки, взмыл над «зеброй» пешеходного перехода и в самом конце её рухнул, точно в бордюрный камень головой. Мотоцикл проехал по распластанному телу, резко затормозил, развернулся, снова набрал скорость и, использовав в качестве трамплина небольшой газончик, фантастически метко прыгнул задним колесом человеку на шею. Торжествующе – именно так уверяли люди – погудел и рванул назад по набережной.

И самое поразительное: никто, ну совсем никто не разглядел седока.

А дальше случилось невероятное, о чём долго ещё по всему Ижевску перешёптывались с благоговейным ужасом.

Городу явилось чудо.

Рёв мотора стал оглушительным, заполнил собой весь мир, и вверх от набережной к площади вознёсся огромный призрачный «Иж-ПС». Мчался и с каждой секундой вырастал всё больше. Он был уже ростом с монумент, когда пролетел сквозь него, а достигнув площади – доставал до неба.

Никто его не испугался. На мотоцикл глазели, ему махали руками, кричали что-то радостное, поднимали детей повыше… Никто не пытался снять его на телефон – люди просто смотрели на чудо.

Кто-то на всякий случай отступил подальше от полупрозрачных колес, другие оцепенели, и мотоцикл переехал их, не причинив вреда – говорят, даже приятно было, – и победный рык двигателя отдавался в сердцах музыкой освобождения, света, надежды. Во всяком случае, так рассказывали очевидцы…

Ровно на нулевом километре, чуть не доехав до Пушкинской, «Иж» растаял.

Будто выключили его.

К отметке нулевого километра подошла молодая женщина с ребёнком.

– Мама, куда пропал мотик? – спросил малыш, озираясь.

Мама пожала плечами.

– Уехал, сынок. Уехал.

– А он вернётся?

– Обязательно, мой хороший, – сказала мама, нащупала в кармане свечу и крепко сжала её. На счастье.

Кузьмин примчался на плотину через два часа после события, когда тело уже увезли и разъехалась полиция. Под мышкой он держал здоровенные кусачки, из тех, что зовут болторезами.

– Чтобы и духу этой гадости здесь не было, – объяснил он главреду. – Откушу и в пруду утоплю. И пусть кто-нибудь скажет, что я вещдок угробил.

Главред стоял на набережной и умиротворённо обозревал горизонт.

– А нету гадости, – протянул он лениво.