Олег Быстров – Русская фантастика 2017. Том 2 (страница 49)
Мытари явились в дом кузнеца Троя месяц спустя. Конный творец в пурпурной, подбитой серебристым мехом накидке. И пеший толмач-грамотей в обычных обносках.
Братья встречали мытарей на крыльце. Трой нервно теребил пальцами завязку подвешенного к поясу кошеля. Илай кожей чувствовал исходящую от брата ненависть. Будь его воля, Трой заколол бы чужака закаленным в горне клинком, всадил бы в него арбалетную стрелу или удавил бы собственными руками.
Воли не было. Ни у Троя, ни у кого иного. Сталь творцов не брала. Не разили мечи и кинжалы. Не долетали стрелы. Ломались, нарываясь на невидимую преграду, древки копий и пик. Камень и кость не брали тоже. И не доставали руки – слабели, заламывались, гнулись, увязали в воздухе, словно в плавленом воске.
Творцов хранили невидимые и невиданные обереги. Свойства их людям были неизвестны. Но хорошо известно, что выйдет, если попытаться оберег одолеть. Бунтовщиков и непокорных казнили. На мощенной гранитом площади перед бывшим королевским дворцом, в котором со времен нашествия обитали чужаки. Публично казнили, в назидание прочим. Рубили головы на плахах, сжигали заживо на кострах, давили шеи в виселичных петлях. А бывало, что умерщвляли неведомо как: падал внезапно человек навзничь и в мучительных корчах испускал дух.
Илай мотнул головой и отогнал мысли о казнях и казненных. Грамотей Эшмай, сын неизвестного отца и гулящей трактирщицы, неповоротливый, вечно сонный одутловатый увалень, развернул уже долговой свиток.
– Со-рок золо-тых, – морщась от натуги, по складам считывал с бумаги Эшмай, – с дела. По два золо-тых по-душно. Всего со-рок восемь.
– Почему сорок с дела? – Трой едва сдерживал ярость. – В прошлом году было тридцать пять!
– Дык это, – почесал в затылке Эшмай. – Как его. Повысили, ну. Эти, как их, – грамотей покосился на клюющего носом в седле творца. – Ты чего?
– А жить мы на что будем? – выкрикнул Трой.
Эшмай заморгал.
– Дык это. Как его. Забыл, – признался он. – Подожди, сейчас спрошу.
Он обернулся к конному и, то и дело запинаясь, принялся извергать из себя слова на чужом языке. Хлопая глазами, выслушал ответ и, наконец, перетолмачил:
– Сказал, не его дело. Больше ничего не сказал.
Трой скрежетнул от злости зубами, стянул с пояса кошель. Отсчитал сорок восемь золотых – половину годовой выручки. Второй половины едва хватит теперь, чтобы не протянуть с голоду ноги.
Творец принял подать, сноровисто пересчитал монеты, упрятал в холщовый мешок и сунул его за пазуху. Вытянув плетью коня, умчался прочь.
– На, – грамотей протянул Трою гусиное перо. – Вот здесь это, крест поставь. Что, значит, уплатил.
Брезгливо поморщившись, Трой черкнул пером в долговом списке. Повернулся спиной и скрылся в доме, с грохотом захлопнув за собой входную дверь.
Илай спрыгнул с крыльца и шагнул к грамотею.
– Почтенный Эшмай, а букварь – это очень сложно? – стараясь звучать заискивающе и подобострастно, спросил он.
– Дык это, – грамотей надулся от важности. – Еще бы. Не всякому по плечу. Одних букв столько, что пока все запомнишь, ум за разум зайдет.
– Почтенный Эшмай, а можно хоть краем глаза на ваш букварь посмотреть?
Грамотей почесал в затылке.
– Это как его… Не полагается вообще-то, – неуверенно пробормотал он. – Но если как бы это… мельком… Так и быть, приходи вечером в трактир.
Сквозь стрельчатое окно Тао с тоской глядел на перья пеленающих солнце облаков.
Солнце было чужое. И небо было чужое. И земля, которую империя творцов забрала себе. И люди, что жили и живут на этой земле. И море, которое полста лет назад с юга на север пересекла боевая эскадра.
Тао появился на свет пятнадцатью годами позже, ему не довелось участвовать в победной кампании. Но наместнику Дарио под восемьдесят, он был среди тех, кто полстолетия назад высадился на этом побережье. Острота ума у Дарио ослабла с годами, его творения утратили силу. Но наместник помнит, как было. Помнит, как за считаные дни творцы сломали не слишком искусную защиту и истребили тех, кто пытался сопротивляться. Тао частенько черпал вдохновение и силу в рассказах старика о былых временах. И о северных варварах, которые называли себя чинителями и владели зачатками творческого дара, но лишь зачатками и потому не смогли дать отпор и были казнены, когда крепостные стены пали.
Эскадра ушла еще дальше на север, чтобы покорять новые земли. Гарнизон остался. Сейчас в нем две сотни умеющих творить воинов. С одной стороны, вполне достаточно, чтобы держать в покорности пять тысяч дюжин лишенных дара творчества варваров. С другой – ничтожно мало, если произойдет непредвиденное. История знала случаи, когда беспечность на местах приводила к восстаниям и бунтам. Когда в отсталых, закосневших в невежестве варварских племенах рождались вдруг одиночки, наделенные невиданной силой, способные творить и вести соплеменников за собой. И если появление такого проморгать, прохлопать, позволить ему набрать мощь, то разъяренная, напитавшаяся силой толпа пробьет защиту творцов, подавит оберегающие заслоны и вырежет, утопит в крови гарнизон.
Тао здесь для того, чтобы этого не случилось. Он молод и одарен. Творец первой череды – таких, как он, в Империи наперечет. Тао может гордиться – к своим тридцати пяти он многого добился. Его, несмотря на то что прозябает в глуши, на родине знают и ценят. Сам император восторгался его творениями. Когда наместник Дарио умрет, Тао займет его место.
И тем не менее творец первой череды тосковал. Нет, не по роскоши имперской столицы и даже не по ее дворцам, фонтанам, библиотекам и театрам. Тосковал по людям. По университетским товарищам. По восторженным, аплодирующим слушателям, перед которыми нередко выступал. По знатокам, способным оценить тонкость, изысканность и гармонию творения. И, наконец, по женщинам. По одухотворенным, гордым и нежным женщинам, умеющим принимать и дарить любовь.
Тао приходилось брать местных девушек. Легким, небрежным творением укладывать красавиц в постель. Только вот, отправляя такую восвояси наутро, он всякий раз испытывал разочарование и горечь. Плотская любовь удовлетворение давала лишь телу. Чувств не было, и потому душа оставалась нетронутой и холодной.
Он множество раз подумывал о том, что надо бы влюбиться. Заставить себя полюбить варварку, невзирая на ее ограниченность и невежество. Заставить не получалось: любовь не поддавалась рассудку. Так же, как не поддавалась творениям.
Человека можно принудить к поступку, говорили творцы-основатели, и он будет действовать сообразно твоим интересам. Но принудить человека в твоих интересах мыслить и чувствовать невозможно.
Варвары исправно платили дань – раз в год торговый караван заходил в порт, сундуки с золотом и тюки с товарами на канатах спускали в трюмы. Тех, кто не мог уплатить или отказывался уплатить, без лишних слов отправляли на каторгу. Остальные терпели, гнули хребты и шеи, покорно кланялись, в страхе шарахались прочь, заискивали, угодничали. И ненавидели. Даже дети. Даже девушки, которые делили с творцами ложе. Даже ленивые и ограниченные молодчики, которым позволили обучиться грамоте и затвердить расхожие слова из чужого языка.
У Тао ненависти не было. Напротив, он зачастую сочувствовал угнетенным и бесправным северянам. Излишнюю жестокость не одобрял, на публичных казнях старался не присутствовать и не раз просил наместника помиловать преступника, хотя умом и понимал, что править порабощенными племенами следует железной рукой.
Тао покинул каменную клетку, как называл отведенное ему помещение на цокольном этаже некогда принадлежащего королевской семье дворца. Взбежал вверх по мраморным ступеням короткой винтовой лестницы, пересек парадную залу, кивнул стоящей на страже в дверях паре творцов низшей, четвертой череды и отправился на конюшню.
Конные прогулки Тао любил, пускай ступать жеребцу приходилось не по столичным бульварам, а по крытым прохудившейся брусчаткой узким и кривым варварским переулкам. Тем не менее немало гармоничных, элегантных и дерзких творений Тао сложил именно здесь, на чужой земле, под чужим небом с чужим солнцем на нем. Сложил, покачиваясь в седле под варварскую суету и разноголосицу.
Тао вспомнил слова, которые произнес десять лет назад, через месяц после того, как впервые ступил на эту землю.
Холода стояли страшные. Старые творения прохудились от времени и с морозами больше не справлялись. Творцы нижних черед не справлялись тоже. Зимы с каждым годом становились все суровее. Так было до тех пор, пока не появился Тао.
Ночь за ночью Илай проводил в подвальной темноте, едва разбавленной тусклым светом, мятущимся с восковых свечей и огарков. Он исхудал, осунулся и не помнил, когда в последний раз ел досыта и спал вдоволь. Сложить буквы в слова удалось без особого труда. И теперь эти слова завораживали Илая, затягивали в себя, держали и не желали отпускать.