Олег Белов – Любовь не вечна. Реверсивный рассказ. Обратный реверс (страница 1)

Олег Белов

Любовь не вечна. Реверсивный рассказ. Обратный реверс.

Глава 7. Пробуждение

Он открыл глаза, и мир оказался белым.

Это не был тот агрессивный, больничный свет, от которого хочется зажмуриться и спрятаться обратно в темноту. Нет — он был мягким, рассеянным, как утренний туман за окном, который ещё не решил, растает он или останется на весь день. Где-то на границе восприятия гудел климатический прибор, и этот гул был единственным, что связывало Алексея с реальностью, — всё остальное казалось сном, из которого он только что вынырнул, но детали которого уже растворились, оставив только ощущение. Ощущение было странным: ни плохим, ни хорошим, просто незнакомым, как бывает незнакомым собственное лицо после долгой болезни, когда смотришься в зеркало и не сразу узнаёшь.

Потолок над ним был идеально ровным, без единого пятнышка или трещины. Он смотрел в него долго, наверное, несколько минут, пытаясь собрать мысли в подобие порядка. Мысли не собирались. Они были как рассыпанные бусины — каждая сама по себе, без нитки, без узора. «Я жив», — подумал он. «Я в каком-то медицинском учреждении». «У меня ничего не болит». Это всё, что удалось извлечь из сознания. Факты, простые и голые, как больничная кушетка, на которой он лежал.

Он попробовал вспомнить, как здесь оказался. Память услужливо подсунула ему вчерашний день — или это было не вчера? — приёмную с аквариумом, администратора с колыбельным голосом, седовласого врача, который что-то объяснял про нейронные связи и протоколы. Потом была подготовка, несколько недель, когда ему кололи что-то, от чего эмоции становились тусклыми и далёкими, как голоса за стеной. Потом — финальная процедура. Он помнил, как лёг на эту самую кушетку. Помнил, как врач закреплял на голове холодные лепестки шлема. Помнил, как закрыл глаза. А потом — ничего. Белое пятно. Провал.

Сколько времени прошло? Час? День? Он не знал.

Он осторожно пошевелил пальцами — сначала на руках, потом на ногах. Тело слушалось, хотя и с некоторой задержкой, словно между мозгом и мышцами образовался едва заметный зазор. Он поднял руку, поднёс к лицу, посмотрел на ладонь. Ладонь была его собственной, с теми же линиями, с тем же маленьким шрамом у основания большого пальца — от консервной банки, которую он неудачно открывал лет десять назад. Он помнил эту банку. Помнил тот вечер, тесную кухню в старой квартире, даже запах тушёнки помнил. Это было его, неотъемлемо его. А дальше? Дальше была пустота, гладкая, как этот потолок.

— Алексей Валерьевич, как вы себя чувствуете?

Голос раздался откуда-то слева. Он повернул голову — движение далось с усилием, шея затекла, — и увидел врача. Тот стоял у изголовья, уже без шлема, без ассистентки, один, и смотрел на него с тем же нечитаемым выражением лица, что и раньше. Только теперь в этом выражении появилось что-то новое — не то удовлетворение, не то усталость.

— Никак, — ответил Алексей. Собственный голос показался ему чужим: хриплый, низкий, как после долгого молчания. — То есть… нормально. Голова немного тяжёлая.

— Это естественно. Процедура завершена успешно. Вы находились в фазе активного каскада около трёх часов. Сейчас мы наблюдаем стабильные показатели. Я бы рекомендовал вам остаться под наблюдением до завтра, но если вы настаиваете, мы можем оформить выписку уже сегодня.

— Сегодня, — сказал Алексей и сам удивился тому, как быстро и уверенно это произнёс. — Я хочу сегодня.

Врач кивнул. Он явно ожидал такого ответа.

— Хорошо. Тогда через полчаса медсестра принесёт вам одежду и документы. И ещё — стандартное предупреждение. Мы заблокировали целевую нейронную сеть, но мозг — сложный орган. Иногда, крайне редко, могут возникать фантомные ощущения, обрывки образов. Не пугайтесь, если вам покажется, что вы что-то почти вспомнили. Это иллюзия. Связи разрушены необратимо.

— Я понимаю, — соврал Алексей. Он ничего не понимал, но ему хотелось, чтобы этот разговор поскорее закончился. Врач ещё раз кивнул и вышел, бесшумно притворив за собой дверь.

Алексей остался один.

Он сел на кушетке — медленно, прислушиваясь к телу. Тело не протестовало. Он спустил ноги на пол, и холод линолеума пробрал до щиколоток. В палате было тихо, только кондиционер всё так же мерно шумел в своём бесконечном ритме. Он огляделся: белые стены, белая мебель, никаких личных вещей. Его одежда — джинсы, рубашка, та самая старая куртка с заштопанным локтем — лежала на стуле аккуратно сложенная. Рядом стояли ботинки. Всё было готово к тому, чтобы он ушёл.

Он оделся медленно, застёгивая пуговицы одну за другой, словно каждое движение требовало осознанного усилия. Мысли всё ещё были вязкими, но постепенно начинали обретать привычную структуру. Он знал своё имя. Знал, где живёт — съёмная квартира на Ленинском проспекте, третий этаж, окна во двор. Знал, что у него есть работа — что-то связанное с логистикой, цифры, таблицы, ежедневная рутина. Знал, что родители живут в другом городе и он звонит им раз в неделю, по воскресеньям. Всё это лежало на своих местах, ровненько, как вещи в чемодане.

И всё же чего-то не хватало.

Это чувство появилось не сразу. Сначала была просто лёгкость — та самая, обещанная врачом, свобода от чего-то, что раньше давило. Он даже улыбнулся было, завязывая шнурки. Но по мере того, как он двигался, выходил из палаты, прощался с администратором, расписывался в каких-то бумагах, эта лёгкость начала трансформироваться во что-то другое. Не в тяжесть — нет, тяжести не было. Скорее — в невесомость, в ту особенную невесомость, которая бывает в самолёте, когда попадаешь в воздушную яму и желудок на долю секунды подпрыгивает к горлу. Будто внутри него образовалась полость, вакуум, который пока ничем не был заполнен.

Он вышел на улицу, и его ослепило солнце.

День был ярким, солнечным, из тех, что случаются после затяжных дождей, когда город ещё мокрый, но небо уже чистое, вымытое, синее до рези в глазах. На тротуаре блестели лужи, и в них отражались дома, деревья, люди, спешащие по своим делам. В воздухе пахло мокрой листвой, бензином и свежестью — тем особым, почти морским запахом, который появляется в мегаполисе только на несколько часов, прежде чем снова уступить место выхлопным газам и пыли.

Алексей остановился на крыльце, сунул руки в карманы куртки и глубоко вдохнул. Прохладный воздух вошёл в лёгкие, прояснил голову. Ему следовало бы радоваться. Он и радовался — наверное. Он сделал то, за чем пришёл. Избавился от того, что мучило его месяцами. От боли, от воспоминаний, от человека, чьё лицо он ещё недавно видел так же ясно, как своё собственное. Теперь этот человек исчез. Его больше нет. Свобода.

Так почему же внутри эта странная, ноющая пустота? Почему каждая клетка тела словно ищет что-то на ощупь, как будто он забыл дома ключи или выключить утюг?

Он отмахнулся от этого чувства. Побочный эффект, сказал бы врач. Фантомные ощущения. Мозг перестраивается. Пройдёт.

Он двинулся вниз по улице, не имея определённой цели, просто разминая ноги после долгого лежания. Город жил своей жизнью: гудели машины, перекрикивались воробьи, у ларька с шаурмой стояла короткая очередь. Всё было как обычно. Всё было в порядке.

И вдруг он замер.

Прямо перед ним, через дорогу, виднелась вывеска книжного магазина — старая, облупившаяся, с медными буквами: «Букинистъ». Над входом раскачивался выцветший зелёный тент. Он не знал, почему остановился. Он не помнил этого места. Никогда здесь не был. И всё же что-то внутри него сжалось — мягко, почти нежно, как сжимается сердце при звуке давно забытой мелодии, которую ты не можешь опознать, но которая почему-то трогает до слёз.

Он стоял и смотрел на эту вывеску, на тент, на пыльную витрину, в которой виднелись ряды книжных корешков. В горле у него пересохло. Он хотел отвести взгляд, пойти дальше, но ноги не слушались. Ему казалось — нет, не казалось, он был почти уверен, — что с этим магазином что-то связано. Что-то важное. Что-то, чего он больше не помнит.

Перед глазами на долю секунды мелькнула картинка: дождь, тяжёлая деревянная дверь, звон колокольчика. И ещё — пальцы, тонкие, с серебряным колечком, касающиеся книжного корешка одновременно с его пальцами.

Картинка исчезла так же быстро, как и появилась.

Алексей моргнул. Улица снова стала просто улицей, книжный магазин — просто старым книжным магазином, в который он, может быть, когда-то заходил, а может, и нет. Мало ли в городе похожих мест?

Он усмехнулся — сухо, невесело, — и пошёл дальше. «Связи разрушены необратимо», — повторил он про себя слова врача. Это была иллюзия. Фантом. Ничего больше.

Но когда он дошёл до перекрёстка и свернул к метро, на губах его вдруг возникло странное, почти забытое ощущение — холодок дождевой капли, смешанный с чем-то солёным. Слеза? Чья? Он не знал. И не хотел знать.

А внутри, где-то глубже, чем способна заглянуть мысль, уже начинался обратный отсчёт. Потому что память — не файл, который можно удалить безвозвратно. Настоящая память въедается в кости, в кровь, в ритм дыхания. И когда-нибудь — может быть, завтра, может быть, через год, а может быть, прямо сейчас, пока он спускается в подземку и покупает жетон у сонной кассирши, — первый образ, робкий и полупрозрачный, уже плывёт к нему из глубин белизны.