Олег Белов – Хочу забыть любовь. Реверсивный рассказ. Прямой реверс (страница 2)

Он хотел закричать, но не знал, открыт ли у него рот. Он хотел вцепиться пальцами в край кушетки, но не чувствовал своих рук. Мир сократился до одной-единственной точки сознания, плавающей в бесконечном молочном океане, и эта точка тоже начала расплываться, теряя очертания, превращаясь в ничто.

Где-то на границе слышимости — или на границе того, что ещё можно было назвать слухом, — прозвучали слова врача, бесстрастные, ровные, произнесённые в микрофон или в вечность:

— Каскад запущен. Стирание пошло. Субъект входит в первую фазу.

А затем белый шум — плотный, абсолютный, окончательный — поглотил всё. Не стало ни клиники, ни врача, ни шлема, ни самого Алексея. Не стало имени «Анна», которое ещё секунду назад было краеугольным камнем его вселенной. Только белизна, только тишина, только падение в никуда — мягкое, плавное, без сопротивления.

Он ещё не знал, что процедура только началась. Что впереди — долгий путь назад, сквозь годы, сквозь пласты памяти, которые будут слой за слоем сниматься с его души, оставляя вместо себя стерильную гладь. Что самое дорогое уйдёт последним, зацепившись изо всех сил. Но это всё будет потом.

А пока — тишина.

И сквозь эту тишину, как рыба из глубины, медленно всплывает то, что должно было исчезнуть самым первым, — обрывок крика, звон разбитого стекла, хлопок двери. Последнее воспоминание. Самое свежее. Самое горькое. Оно движется навстречу свету как пузырёк воздуха, чтобы лопнуть и раствориться без следа.

Аппаратура бесшумно фиксирует импульсы. Процесс идёт.

Глава 2. Ссора

Звук возник ниоткуда — резкий, режущий, как лезвие по стеклу, и вместе с ним пришла картинка, сперва плоская и неестественная, будто проекция на внутренней стороне век, но с каждой секундой набиравшая плоть, глубину, вес.

Это был звон разбитого стекла.

Алексей не понял, в какой момент перестал быть точкой сознания, плавающей в белом молоке, и снова обрёл тело — или, по крайней мере, иллюзию тела. Он стоял посреди комнаты, которая была его собственной гостиной, но выглядела так, словно кто-то вывернул её наизнанку и собрал заново неправильно. Все предметы находились на своих местах — диван, торшер, низкий столик со стеклянной столешницей, книжные полки, — и при этом всё было не так. Воздух звенел от напряжения, густого, почти осязаемого, такого, какое бывает за секунду до удара молнии. Он чувствовал его кожей, лёгкими, всем существом. И он знал. Знал абсолютно точно. Как знаешь во сне то, чего не можешь знать наяву. Сейчас произойдёт что-то непоправимое.

Анна стояла напротив.

Она была в том самом домашнем платье, которое он всегда называл про себя «летним», хотя носила она его круглый год. Светло-серое, мягкое, с карманами, в которые она вечно прятала то заколки, то трамвайные билеты, то записки с дурацкими списками продуктов. Сейчас она не выглядела домашней. Сейчас она напоминала сжатую пружину, натянутую до предела тетиву, готовую сорваться в любой момент. Глаза блестели. То ли от подступающих слёз, то ли от того сухого, горячечного блеска, который бывает только у людей, доведённых до ручки. Волосы, обычно аккуратно убранные, выбились из пучка, одна прядь прилипла к щеке. Она тяжело дышала, и грудь её вздымалась часто, нервно, будто она только что пробежала стометровку или долго кричала.

Алексей знал, что второе — правда. И ещё он знал, что кричала не только она.

— Ты этого хотел? — спросила она, и голос её был чужим: севшим на самых низких нотах, дребезжащим на высоких, словно струна, которую крутят до разрыва. — Ты этого добивался всё это время? Ну смотри. Смотри.

Она взмахнула рукой. И он только теперь заметил, что у неё в пальцах зажато что-то ещё. Маленький стеклянный шар, прозрачный, с крошечным венком из засушенных цветов внутри. Рождественское украшение. Подарок её покойной бабушки, единственная вещь, которую она забрала из родительского дома после похорон. Он видел этот шар сотни раз. На ёлке, на книжной полке, в её ладонях, когда она протирала его от пыли с какой-то особенной, почти ритуальной осторожностью. И сейчас эта вещь, это маленькое хрупкое сокровище, летело через комнату по дуге. Медленно, как в дурном кино. Достаточно медленно, чтобы он мог увидеть каждую деталь, но недостаточно, чтобы успеть что-то сделать.

Шар ударился о край стеклянной столешницы. Не разбился — раскололся, рассыпался веером осколков, и сухие цветы, освобождённые из своего хрустального плена, беззвучно осыпались на пол. Несколько секунд они ещё сохраняли форму венка, а потом распались в труху.

Тишина. Такая оглушительная, что в ушах зазвенело.

— Ты… — начал он, но не узнал собственного голоса. Это был не его голос, а чей-то чужой, низкий, хриплый, полный ярости, которую он не помнил, но которая сейчас оказалась единственным, что держало его на ногах. — Ты сумасшедшая. Ты понимаешь, что ты сделала?

— Я? — она коротко, истерично рассмеялась и тут же осадила себя. — Это я сумасшедшая? Серьёзно? После всего, что ты мне сказал? После того, как ты…

Она не договорила, и это было хуже любых слов. В этой недоговорённости было всё: память о том, что случилось раньше, о том, что он сказал ей до того, как шар полетел в стену, о том, с чего начался этот вечер, этот разговор, эта катастрофа. Но сколько он ни пытался ухватиться за это «раньше», память не выдавала ничего, кроме пустоты. Только эта комната. Только этот момент. Только Анна, сжимающая кулаки так, что костяшки побелели.

Он должен был что-то почувствовать. Жалость. Раскаяние. Хотя бы укол совести при виде того, что стало с человеком, которого он когда-то любил больше жизни. Но вместо этого внутри поднималась только глухая, тёмная злость. И она была горячее, сильнее, настоятельнее всего остального. Она требовала выхода. Она не признавала полумер. И он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё — даже не зная, что именно, просто чтобы ударить в ответ, потому что её бросок всё ещё звенел в воздухе, и разрушенная вещь всё ещё лежала на полу осколками, и это требовало отмщения.

— Ты всегда, — проговорил он медленно, с расстановкой, и каждое слово падало как камень, — всегда всё портишь. Всё, к чему прикасаешься. Твоя бабка хоть сейчас порадовалась бы, что не видит, в кого ты превратилась.

Вот теперь тишина стала абсолютной. Даже город за окном, казалось, замер. Даже воздух перестал двигаться. Анна застыла, и лицо её в одну секунду изменилось неузнаваемо. Словно что-то внутри неё обрушилось, какая-то последняя стена, какая-то последняя надежда. Гнев схлынул, оставив только пустоту и что-то ещё, чему Алексей не мог подобрать названия. Презрение? Презрение было бы легче. Это было другое. Это была та особая, страшная ясность, с какой человек внезапно понимает, что всё кончено, и не осталось даже сожалений.

— Уходи, — сказала она.

Теперь голос её звучал ровно. Слишком ровно. Так не говорят в разгар ссоры. Так говорят после неё. Так объявляют приговор.

— Уходи отсюда. Прямо сейчас. Забери что хочешь — мне всё равно. Я не хочу тебя больше видеть. Никогда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.