Олег Белоус – Не будите Зверя! (страница 9)
Ему было неприятно все в этой женщине. Все, что он так любил. И точеная фигура, и волосы цвета огня.
Им овладела горькая, ядовитая радость. Наконец-то он выплеснет в лицо ей всю ту обиду, что клокотала в груди последние дни. Одновременно почти физически ощутил, как жжет коробка в кармане с единственной таблеткой яда, и понял, что не сможет. Несмотря ни на что. И от этого возненавидел ее еще сильнее.
Анна резко повернулась, и Марк на миг увидел полный ужаса взгляд глаз цвета бутылочного стекла – настолько огромных, что в них можно было утонуть, – и женщина снова уткнулась в подушку.
Он понял – момент приближается. И впервые сквозь ярость прорвался леденящий страх. Холодный свинец разлился по жилам, желудок ушел в пятки. «Боже, как же страшно… – пронеслось в голове. – Убить. Даже этого человека. Потому что ты… ты все еще любишь ее».
Марк молчал, и тишина в номере стала звенящей. Он смотрел на нее, не в силах вымолвить слово. Когда он заговорил, голос был хриплым, сорвавшимся на шепот.
– Ты бросила меня… Ладно. Твое право. Я… я мог бы это пережить. С трудом, но мог. Но детей! – последнее слово вырвалось свирепым рыком, полным такой боли, что Анна невольно отпрянула.
Женщина сжалась в комок под одеялом. Кажется, она даже простонала, и это на секунду остудило праведный гнев. Но лишь на секунду.
Она медленно повернула к мужчине лицо – бледное, почти прозрачное. В ее глазах не осталось ни страха, ни вины, ни желания оправдаться. Лишь пустота. Выжженная, бездонная пустота, на дне которой плескалось усталое отчаяние.
– Ты ничего не понимаешь… Любовника нет. Никого не было. Я все выдумала, чтобы ты не помчался за мной… – Голос ровный и какой-то мертвый – такими, наверное, говорили бы зомби, если бы они существовали не только в глупых фэнтези и сказках. Анна замолчала, прикусив губу, не отрывая странного, остекленевшего взгляда от мужа.
Марк вздрогнул, будто от удара тока, сглотнул вставший в горле ком. Затем открыл рот. Закрыл. Несколько секунд ушло на то, чтобы снова обрести дар речи.
– И… что же это было? – произнес он, чеканя каждое слово.
Женщина коротко всхлипнула, уперла взгляд в пол.
– У меня рак. Тот самый, стремительный.
«Рак. Стремительный». Слова повисли в воздухе, обжигая, как раскаленное железо. Он кивнул, отводя взгляд – что-то такое он смутно припоминал.
И тут же, из самой глубины его ярости и боли, вырвалась короткая, уродливая мысль: «А не врет ли? Все ведь так гладко подогнано… Удобная отмазка…»
Но взгляд уловил дрожь в опущенных ресницах, неестественную восковую бледность кожи, которую раньше он принимал за усталость. Детали, которые его злоба отказывалась видеть – ее нервозность, слезы, отстраненность, – теперь сложились в чудовищную мозаику и обрели единственный смысл. Он понял. Это правда.
Вся его праведная ярость рухнула в один миг, оставив после себя ледяную, всепоглощающую пустоту. «Боже, какой же я дурак! Боже!» – пронеслось в голове с такой силой, что бросило в жар. Коробочка в кармане не пекла – жгла сквозь ткань.
– Ну пойми же, Марк! – ее голос сорвался, стал громче, отчаяннее. – Через два месяца я не смогу сама дойти до туалета! А еще через пару – не вспомню имена детей! Ты хочешь, чтобы они запомнили меня сумасшедшей старухой, которую нужно кормить с ложки? Которая гадит под себя?! Чтобы ты вытирал мне слюни и слышал бессмысленный бред?! Я не хочу этой пытки для вас! Не хочу быть вашим пожизненным наказанием! У меня был выбор: дойти до балкона и перевалиться через перила… но я трусиха. Я предпочла исчезнуть. Пусть ты лучше презираешь меня. Но помни – я люблю вас… Люблю вас больше всего на свете… Я уже пережила это – так уходила мать! И я сделала свой выбор – ты не представляешь, как это больно! Прости… Прости меня, милый, если сможешь.
Женская рука непроизвольно откинула со лба непокорную рыжую прядь.
«А ведь она рассказывала как-то про мать…» – сердце пропустило удар, замерло – и рванулось вновь, тяжело и гулко, выталкивая загустевшую, как расплавленный металл, кровь. Горло сдавил тугой спазм, а руки задрожали. «Как я был чудовищно несправедлив. Ее бегство было жертвой, а я – слепец. Ярость испарилась. Ученый! Восходящая звезда теоретической физики! Мать твою… Реальность рассыпалась, сменившись ужасом потери. Но среди обломков родилась ясная мысль: она здесь. Она еще здесь. Я не потерял ее окончательно».
И тут, сквозь пелену стыда, прорвалась новая, отточенная как бритва мысль: «Одни швыряют миллионы на пустые прихоти, а другие умирают, потому что у них нет таких денег! Разве это справедливо? Разве справедливо, что я, физик, не в силах заработать на спасение собственной жены? Что, черт возьми, не так с этим миром?»
Воспоминание ударило с новой силой – его собственные бесплодные попытки докопаться до правды о гибели родителей. Та же стена. Та же беспомощность.
Жгучая обида и дикое негодование сомкнули стальные тиски на горле.
И в этот миг он встретился взглядом с ней. Ее глаза, огромные, как два зеленых озера, были полны не упрека, а тихого понимания и – о, нелепость! – бесконечной жалости. И невыплаканных слез. Они смотрели с робкой надеждой.
Он не помнил, как рухнул на колени – какая-то неведомая сила подкосила ноги.
– Прости, Аннушка… – услышала она. Голос не дрожал, был тверд, но по искаженному гримасой боли лицу, одна за другой катились тяжелые, обжигающие кожу слезы. – Прости меня… Я… Я так виноват перед тобой…
Плечи Анны затряслись от давно сдерживаемых рыданий. Из глаз, влажных и больших, словно у загнанной лани, часто, одна за другой, стекали слезы. И это его шокировало: раньше она крайне редко позволяла себе слабость.
Его бросило в жар.
Жесткие пальцы осторожно подняли безвольно свисающую женскую ладошку, на миг мужчина прижался к ней щекой. Она почувствовала осторожное прикосновение горячих, как лава, губ к запястью и, едва не задохнулась от нахлынувшей нежности и любви.
Ну вот они и дома! Знакомая, чуть облупившаяся дверь съемной квартиры, за которой остались тринадцать лет жизни. Марк сжимал теплую ладонь Анны так крепко, будто боялся, что ее снова унесет куда-то.
«Распознано. Марк Воронов. Анна Воронова». Безразличный голос домашнего ИИ прозвучал прекраснейшей музыкой. Дверь бесшумно распахнулась, выпуская родной запах: книг, еды, детства и какой-то особенный запах тишины и покоя. На стене в прихожей мерцала голографическая фреска с планетарными туманностями, которую Гоша подарил на папин день рождения. С потолка гостиной свисала гирлянда умных светлячков, зажигающихся от хлопка ладонями, – любимая игрушка Эли.
– Па-а-апа! Ма-а-ама! Вы здесь! Правда здесь! – восторженный визг трехлетней Эли вырвался из детской.
На пороге кухни замер двенадцатилетний Гоша, его взрослеющее лицо расплылось в счастливой, немного смущенной улыбке.
Дети подскочили. Марк подхватил Элю, чувствуя, как маленькое тельце дрожит от радости. Подбросил к потолку и окутался радостным визгом, как серпантином. Поймал взгляд Гоши. В широко распахнутых глазах читалось все: и восторг, и немой вопрос, и огромное, щемящее облегчение. Все смешалось в вихре криков, объятий, вопросов («Мама, ты больше не уедешь?») и сбивчивых ответов. В эту секунду мир стал идеальным. Сломанный пазл сложился. Оглянулся на Анну и губы расплылись в счастливой улыбке. В нем по новой устраивалось потерянное счастье, сворачиваясь пушистым клубочком и, грело замерзшую душу. И над черным полотном последних дней, вдруг расцвели и засверкали радуги тихого счастья.
Боковым зрением Марк увидел, как входная дверь начала приоткрываться. И тут же с оглушительным грохотом влетела в стену.
Он только начал поворачивать голову, когда в дверном проеме возник человек в черной матовая, поглощающей свет экипировке без опознавательных знаков. Лишь на наплечнике виднелся маленький, стилизованный логотип – три переплетенных кольца, символ одного из частных охранных конгломератов, чьи акции контролировал фонд Барруха. Именно возник, потому что никаких промежуточных движений Марк не заметил. И тут же – еще несколько. Короткие автоматы в руках, шлемы с затемненными визорами. Дальнейшее происходило настолько быстро, что позже он так и не смог восстановить в памяти последовательность и подробности событий.
Через миг троица частных полицейских заполнила тесную прихожую, превратив ее в полигон.
– Служба безопасности! Всем лечь. На пол! Быстро!! – голос прозвучал металлически, без эмоций.
Эля захлебнулась плачем. Испуганный крик Анны придушил грохот падающего тела – один из полицейских швырнул Гошу на линолеум. Марк попытался встать между семьей и полицейскими, но сильные руки скрутили, прижав лицом к полу. Он видел слезу на щеке Анны, прижатой к грязному полу. Видел широко раскрытые, пустые от ужаса глаза Гоши.