Олег Айрашин – Камуфлет (страница 35)

Ответ. Прежний Белый, сорокалетней выдержки.

Вопрос. А он право имел?

Ответ. Легко. Старый приятель предложил тебе без чинов — вернуться в пацанский мир, где понты дороже денег, а иногда и жизни. Да и что за нужда в твой паспорт заглядывать? Проще пареной репы тебя через контору пробить. Запрос по мобильнику, пока ты в сортире — ответ получил во вторую твою отлучку. Элементарно, Ватсон.

Вопрос. А ты как отреагировал?

Ответ. Как дундук паровозный.

Вопрос. Причина?

Ответ. Пить меньше надо.

Вопрос. А если честно?

Ответ. Напившись, человек проявляет истинную суть. Вот ты и показался во всей красе. Соль-то была в недоверии. Сомневался в нём, ибо судил по себе.

Вопрос. А стакан тут при чём?

Ответ. А то не знаешь, как правильно водку разливают? Вспомни, сначала Белый плеснул себе, на треть стакана. Потом — тоже на треть — тебе, — и повернулся, ожидая ответа. Ты отозвался неверно. Всё, говорить с тобой дальше не о чем. Он долил тебе, потом себе — доверху, на посошок. Вот здесь-то тебя и кольнуло. И правильно, что не давал потом покоя этот самый стакан. Знак. Ты не прошёл тест на вшивость.

Вердикт: виновен. Садись, двойка.

А может, Белый совета у меня искал, по старой памяти? Как сорок лет назад, с трудными задачками? Хотел какой-то проект обсудить, ту самую вторую производную? А вдруг бы да удалось что-то подправить? Они же знать не хотят, что замысел всегда искажается. В упор не признают, что в жизни не всё, как в теории. Когда речь о людях, лучшая антивирусная программа — это вакцина: вирус, но ослабленный. Ох, нутром чую, снова напортачат. Получится как всегда.

А эти смешные подозрения насчёт… Какой к чёрту «вербануть», Белый же меня знал, как облупленного. Да и в конторе он по другой части. И больно ты нужен, у них от добровольцев отбоя нет.

Вот же пьяный дурак, вот же налил глаза! Из колоды моей утащили туза…[59]

И что теперь? Разыскать его, Белого? Тут и стараться особо не надо — во-о-н Самый Высокий Дом, рукой подать. А что, завалиться этак запросто к дежурному, да и выдать. Ищу, мол, секретного полковника Ратникова. Такой блондинистый, вместе в техникуме учились, в общаге в одной комнате жили. Зачем нужен? А не так посидели, понимаешь, надо бы повторить, да по-хорошему.

Бредятина.

На Западе говорят: с пола нельзя упасть. Это у них нельзя. А у нас очень даже можно. Потому как традиция русская — погреба да подвалы устраивать. Упадёшь — не встанешь. А на Лубянке подвалы оч-чень глубокие.

И возьмут раба божьего Александра под белы рученьки, да отведут, куда следует. И на конвейер поставят. А там всё расскажешь — и про Академию тоже. Что тогда станется — большой вопрос. Как устами младенца сказано-спрошено: если слон на кита взлезет, кто кого сборет?

А меня в психушку, на освободившуюся после Ивана Бездомного коечку.

Нет уж, в это зданьице с верхними этажами без окон — как-нибудь в другой раз.

Автомобильный поток иссяк — я прошёл в центр площади. Походил вокруг клумбы. Неужто это было со мной?

Что ж, решены задачи. И главное, писательский дар вернуться должен. Домой, домой!

Глава вторая

Пучина

Шаг в пропасть — тоже путь к переменам.

— Сколько ты выпил сегодня? — спросила жена.

— Пятьдесят, чазовские пятьдесят.

— Думаешь, я поверила? Что происходит, Саша? Ты пьёшь каждый день, и помногу. Я хочу знать, в чём дело. Тебе не пора лечиться?

Нет, меня следовало убить. Мы падали в пропасть, и к обрыву семью подвёл я.

Уверил себя, что творческий дар вернулся — можно легко закончить книгу. И договор с издателем закрыть.

Я обрубил все концы. Уволился со службы, спокойной государственной должности. Ушёл от совмещения — прекратил преподавать в институте. Перестал искать гранты. Всю ставку сделал на сочинительство.

И что же? Родил полста страниц — и стоп. А что удаётся вымучить, идёт в корзину для мусора. Писать не разучился, а вот творить — увы…

Много чего перепробовал. Табак и хатха-йогу, психостимуляторы и… всего не перечислишь. Да, водочка выручала. Пятьдесят граммов — полстраницы, соточка — целая. Двести граммов помогали родить две страницы, но их приходилось переписывать на трезвую голову. После чего — в корзину. Продолжать в том же духе? Сопьюсь раньше, чем закончу работу.

А если смысл Провала был иной? А может, весь мой путь к провалу вёл? Мне было дано — и отнято нещадно. Как пусто жить, и холодно, и страшно…

Оставалось последнее — прибегнуть к спецсредствам Академии.

И кое-что разглядеть удалось. Знакомое зрелище: огненный рой, вырвавшись из солнечной утробы, несётся к Земле. Неужто нет спасения? И снова на пути плазменной атаки встаёт Луна…

Досмотреть не успеваю — картина сворачивается в экранное полотно. В углу появляется подпись: «…овский». Айвазовский? Не похоже. Ага, Тавровский.

Полотно скукоживается до бумажного листа, рядом золотой чемоданчик с приоткрытой крышкой. Лист втягивается в узкую щель, зарисовка пропадает во тьме.

Через минуту вновь светлеет — возникает миниатюрный человек с чёрными, сросшимися на переносице бровями и седоватой шевелюрой. Тавровский.

Он всматривается в меня и задаёт вопрос:

— Вы согласны с нашим предложением?

— Да.

Седой человечек щёлкает пальцами.

— Падай, — из-за спины раздаётся знакомый голос. — Ты убит.

Теперь и водка стала без пользы. Я — никто. Безработный пенсионер, да к тому же компьютерно безграмотный. Мало того — обременённый огромным долгом. И возвращать его придётся по-любому, а таких денег нет и не будет. Нас выгонят на улицу.

— Саша, о чём ты думаешь? Выпьешь немного? Граммов пятьдесят?

— Выпить? Нет, что-то не хочется.

Глава третья

Таганка

Одна правда сгорела, другая в уме осталась. Третью до людей донесёшь. Четвёртую кто-нибудь да поймёт. А пятую ни тебе, ни мне не узнать. Главное, сам себе не соври.

Тоска по Академии не утихая тянула меня в Москву. И тут, видимо по старой памяти, пришёл вызов от столичного НИИ — на три дня, в качестве эксперта. Дорогу и гостиницу обещали оплатить — почему бы не слетать в первопрестольную? Вход в Академию для меня был закрыт, и в свободный вечер я решил наведаться на Таганку. Там, возле магазина «Нумизмат», много лет тусовались коллекционеры и перекупщики всяческих монет.

Пётр был хорош. Чистое юное лицо, аккуратно собранные в косичку волосы, выразительный взгляд больших глаз. Я смотрел на него и не мог налюбоваться. Он должен стать моим. Да, я возьму его, прямо сейчас. А каков он сзади?

Реверс у рублёвика тоже отличный. Крылышки орлиные — пёрышко к пёрышку. Красаве́ц. Ранимое место — выпуклый центр орла, где герб московский. Нет, не потёрто нисколечко. Всадник чудный, что называется, муха не сидела.

Вещь! Но чересчур уж хороша для рубля Петра Третьего. А ну-ка, через лупу… Что тут просматривается? Поле гладкое, никаких бугорков-шариков. Не литьё, однозначно.

Раковины? Ни одной. Самые интимные места — границы букв при выходе на поле и цифры: 1, 7, 6, 2. Все границы чёткие. Не литьё, реальная чеканка. Но это ещё не всё.

Важнейшая штука — гурт: боковую поверхность монеты подделать очень сложно. И тут всё в порядке: гурт шнуровидный, чёткий.

Что ещё? Звон. Крупная серебряная монета звенит гулко.

Положив Петра на ноготь большого пальца, щелчком подбросил. Рублёвик взлетел с переливчатым звуком, а его владелец, парнишка лет двадцати, проводил монету равнодушным взглядом. Ну и нервы! Вспорхни так моё тысячедолларовое сокровище, я бы напрягся. Видать, хозяин Петра — крепкий профессионал.

Зажал монету в кулаке. Итак, что мы имеем? Металл — серебро, изготовлено штампом высокого качества. Уровень государственного монетного двора. Тут не тысяча, в таком-то сохране. Дома цена будет вдвое. Но что-то не так с этой монетой. Да, подрастерял я навыки за время простоя.

— Сколько? — лишь бы голос не выдал волнения.

— Тыща двести, — ответил хозяин.

Нормально. Но у меня-то всего штука баксов, последний резерв. А может, сбросит?

— За восемьсот отдашь? Восемьсот баксов — приличная сумма.

О! Надо показать живые деньги, в новеньких купюрах. Вытащил пачку двадцаток с Джексоном, пошуршал.

— Восемьсот? Годится, — сдавленным голосом ответил парнишка, с трудом удержав руку. Ага, он потянулся за баксами — монету я держал в другой руке. Приём с новенькими наличными сработал. Вот повезло!