Олег Айрашин – Камуфлет (страница 15)

Вспомнилось начало девяностых. Цены отпустили, и в магазинах, как по мановению волшебной палочки, появились продукты. В гастрономе встретилась полузнакомая старушка, бывшая учительница литературы и русского языка. Она разглядывала ценник, где красовалось необычное сочетание: «Колбаса — 8 руб. 80 коп.» — вместо привычных «2 руб. 20 коп.».

Бабушка к этикетке как приклеилась. И вдруг выразилась. «Хуёво», — точнейший приговор перестройке. И вмиг стало ясно: нашу страну ждут грандиозные перемены, и языку родному в сторонке не отсидеться.

Откуда происходит ненорматив? По причине малосилия слов, созданных человеком цивилизованным. Что делает атеист, когда свет не мил? Зовёт в помощь слова из другой сферы, из преисподней. А библейская заповедь «Не богохульствуй» означает: ты выбрал не ту крышу, брат.

Важную роль играет и принимающая персона: всякий понимает в меру своей испорченности. Это относится к любым словам, не только матерным. Так, известный стишок послевоенных времён начинался словами:

«Купили в магазине резиновую Зину».

Мои сверстники понимали: речь идёт о небольшой резиновой кукле. А расскажи это нынешним детям? В их воображении игрушка претерпит серьёзные изменения. Скорее всего, она:

а) станет надувной;

б) вырастет в размерах;

в) приобретёт новое назначение.

Или вот ещё. Услышать от писателя или журналиста: жизнь заставила меня взяться за перо, — это одно. А то же самое — из уст уголовника? И последите за реакцией того же зэка на безобидную поговорку: вчера я лёг спать с петухами.

Но вернемся к «энергическим выражениям». Совсем без них никак не получится, тем более в России, где, как говорится, даже забор строят по-особому: сначала пишут три буквы, а потом к ним прибивают доски. Но. Кудреватые обороты обязаны быть к месту, как острая приправа. Не посыпаем же мы перцем торт или мороженое. А когда всё сплошь в горчице: и фильмы, и книги, и губы малолетних пацанов и пацанок, — это уже не приправа, а… вот именно.

Теперь о качестве. Увы, мне высший пилотаж не по зубам: филфак МГУ не заканчивал, в армии служить не довелось, и от зоны бог спас. Но убогий лексикон нынешней молодежи прям-таки удручает. Сплошные слова-паразиты.

Что-то я разворчался. И что насчёт Вальки? Ах, да. Собираемся мы на Васиной горке, костерок дымит — картошку печём. Валька достаёт заветную тетрадь с инфернальными бестселлерами, начинает читать… — здесь мы отступим от реализма и немного пофантазируем. … — начинает читать и вдруг спотыкается… Пробегает взглядом первую страницу, вторую… Чешет репу:

— Вот что, пацаны. Слов тут много нехороших, — и в костёр тетрадь.

Представим невозможное: Валька охрабрел настолько, что забыл про брата, настоящего владельца коричневой тетрадки. Хотя вообразить такое трудно: старший брат незримо присутствовал. Точнее, тень брата с солдатским ремнём из толстой кожи. Но повторюсь: допустим. И что? Валькин поступок поправил бы нашу нравственность? Фантастика!

Стоп, стоп, стоп! Мы отвлеклись. Тема, конечно, интересная. Тем более что история с тетрадкой спустя многие годы имела продолжение. Но об этом чуть позже.

Только не считайте две предыдущих страницы пустой болтовнёй. Валька Девятаев — вовсе не пустячный персонаж; кабы не он, рассказ мог лишиться важнейшего элемента, который войдёт в ответ Генерального Вождя (помните: право на вопрос?). Однако и этому своё время.

Теперь об одном знаменательном явлении. О нём загодя писали газеты, частенько упоминали по радио — телевизоры тогда имелись лишь у немногих счастливцев. Не буду томить — речь пойдёт о солнечном затмении. Именно Валька предложил нам закоптить осколки оконных стекол — тёмные очки тогда стоили денег и считались атрибутом вражеских шпионов.

Ни к чему многие описания. Да, ночь среди дня. Да, собаки смолкли, а птицы загомонили. Но существовало нечто более важное.

Погасло дневное светило,

Закрывшись светилом ночным.

Дрогнуло чёрное стекло в моей руке — и кольнуло внутри (уже тогда!). Что-то было не так.

Внутри звучал зловещий мотив. Я ощутил себя букашкой, которую вот-вот раздавит чужеземная ножища. Этот набатный мотив проявился спустя полвека. Да, через полста лет тревожную тему угадал Эннио Морриконе: «IL TRIO INFERNALE».

Чтобы выразить внезапное откровение, мне тогдашнему не хватало знаний и слов. А сейчас недостаёт ясности воспоминаний. Понял многое, но успел позабыть, что главное нужно вспомнить. Осталась лишь странная тяжесть.

Знаете, на что это похоже? Представьте, что вы ребёнок. Роясь в шкафу, наткнулись на спрятанную шкатулку. Похоже, родители скрывают её от вас — любопытство разгорается. Ну-ка, ну-ка, что за секреты? Надеясь узреть таинственные сокровища, поднимаете, а там… бумаги.

Что такое?… Усыновление… Как?! Разве папа и мама не родные? Почему так?

Нечто подобное испытал я, ребёнок, глядя через закопчённое стекло на погасшее Солнце. Но детские переживания недолговечны — новые заботы вытесняют их с лёгкостью.

Вернёмся к нашему атаману. Нет, уже не к Вальке.

«ВАЛЕНТИН ДЕВЯТАЕВ», — значилось на афише, спустя тридцать лет после детства.

«ВАЛЕНТИН ДЕВЯТАЕВ… Заслуженный артист… Начало в 18 часов».

Он? Наверное. Не может ведь так совпасть: Валентин Девятаев, Свердловск.

Вечер, полутёмный зал. Солист выходит на сцену, сомнения остаются. Но вот запел… Валька, наш заводила Валька!

Репертуар из Ободзинского, «Эти глаза напротив» и прочее, — исполнял он здоровски, не чета нынешним голубым с голубого экрана. И родилась весёлая идея. А что? Валька — артист, то есть натура чувствительная. Может получиться.

По окончании концерта захожу в комнату за сценой — то ли гримёрную, то ли уборную… в приличном смысле слова. Там процесс для узкого круга: поцелуйчики, опять же цветочки. Интересно, куда артисты девают этакую прорву букетов?

Скромно пристроившись в уголке, жду, пока девицы испарятся. Валька сидит у зеркала, не замечая меня. Не тот, что на сцене, полный энергии и бьющей через край радости; наоборот, усталый, с потухшим лицом.

Погодь-погоди, сейчас мы тебя взбодрим.

Подхожу ближе. Не узнавая меня, он пытается встать. Я же, приложив палец к губам (дескать, молчи!), отхожу на пару шагов. И, в манере прежнего Вальки:

— Дон Аскольд сидит в своем кабинете и глупо рассматривает… — и далее по тексту.

При первых же словах Валька дёрнулся, как от шила в задницу. Он силится меня вспомнить. Ещё не то.

Откашливаюсь — и сызнова:

— Дон Аскольд сидит в своем кабинете и глупо рассматривает в лупу свою… — замолкаю — и Валька въехал! Слово рвётся у него с языка, и дальше мы читаем в синхрон по памяти.

Рот у Вальки до ушей, в глазах слёзы. Что значит волшебная сила искусства!

Удалась лихая затея! Подойдя к другу детства, на миг сжал его плечо и, развернувшись, дал ходу. С тех пор про Вальку я ничего не слышал.

Ступень третья

Полжизни взаймы

В дивных райских садах

Наберу бледно-розовых яблок.

Жаль, сады сторожат

И стреляют без промаха в лоб.

На Материке карьера меня не прельщала. Другое дело — в Академии. Находясь на первом уровне, я с упреждением мечтал о третьем.

Помимо прочего третий уровень добавлял тридцать лет жизни. Вы можете спросить: а не жирно будет? Отвечаю: не инстинкта ради, а чтобы сотворить нетленку.

Слово «нетленка» обычно используют в ироническом смысле. Но в Академии это официальный термин. Ведь шедевр, бестселлер или хит — совсем о другом.

Увы, нет у меня этой самой тридцатки чистыми. Бо́льшая часть времени на Материке уходит, увы, на добывание хлеба насущного. И что остаётся? Десять лет, максимум пятнадцать, а там — всё. Привет от Альцгеймера. Да и теломеры[9] для простых смертных никто не отменял. Правильно заметил мудрец: «Мы распяты на циферблате часов».[10]

Эх, как нужен третий уровень! Но для этого в Академии необходимо сотворить ту же нетленку! Порочный круг называется.

Оказалось, выйти из тупика всё же можно, но об этом чуть позже.

Поначалу не по зубам оказались даже простые вещи: метод и прибор. Метод создания нетленки и прибор для её оценки.

Ну, до метода допёл-таки сам, услышав по радио одну историю. Про песенку, что исполнял знаменитый итальянский певец, как его… вот же память, блин… такая автомобильная фамилия. Тормозини? Нет. А, во: Паваротти, Лучано Паваротти.

Название песенки — «Фуникулёр». Представьте Италию девятнадцатого века… Неаполь, Везувий, на вершину потухшего вулкана взбираются туристы. Пешком или на осликах, каждый день. Долго и нелегко.

Один местный буржуин таки рискнул — соорудил фуникулёр. Оказалось, что зря. Никто не пожелал болтаться в кабинке, на осликах всё же привычнее. Однако нашёлся ушлый журналист — он с бизнесменом заключил пари. Что он, журналюга, раскрутит туристов на инновацию.

Родив стишата в тему, репортёр положил их на модный мотив — и родилась песенка. Вот именно! — «Фуникулёр». Да, популярная мелодия сплавилась с посредственными стишками — и сработал эффект синергии (Владимир Вольфович, прости. Не знаю, как перевести). Как результат — туристы валом повалили на канатную дорогу.

Смотрите, что получается. Ни рекламные призывы, ни музыка, ни стихи по отдельности не работали; взрывной эффект обеспечило лишь их сочетание. Получается, чтов основе метода должна лежать гармония. Иначе нетленку не сотворишь. Должны соединиться вместе — талант, мастерство и вдохновенье, внутренний огонь. В одной голове они встречаются редко; таких людей мы называем гениями.