Олег Айрашин – Камуфлет (страница 14)

Он вдавил кнопку звонка, пожал на прощанье руку и быстро удалился.

И вот я в святая святых. Никаких компьютеров и телефонов. Невысокий деревянный барьер, отгораживающий посетителей от хранилища секретов. В глубине комнаты единственный сейф, солидный, со штурвалом.

Неприметной внешности шатен средних лет, представился: Владимир Николаевич.

— Александр Павлович, сдайте-ка часы, пусть у меня полежат. А впредь оставляйте на проходной, таковы правила.

Из сейфа явился на свет фолиант с прошитыми страницами, скреплёнными сургучной печатью. Начальник положил документ на барьер; на картонной обложке — гриф.

Экземпляр единственный. АБСОЛЮТНО СУГУБО.

Сжечь до прочтения, пепел развеять по ветру.

Доставившего документ курьера расстрелять на месте,

тело кремировать, с пеплом поступить аналогично.

Я хмыкнул: дескать, ценю, — и попытался документец раскрыть.

Не тут-то было. Начальник, выхватив у меня фолиант, утащил его на свою сторону; достав из сейфа сверкнувшую золотом плоскую коробку, поместил её на стол. Что-то нажал, у коробки откинулась крышка. Опа — золотой чемодан! Без ручки. Особист засунул документ в чемоданчик, крышка захлопнулась — снаружи осталось лишь несколько страниц. Хранитель секретов с видимым усилием приподнял сверкающий контейнер, донёс до барьера и осторожно поставил передо мной.

— Работаете с доступными листами здесь. — Владимир Николаевич кивнул на спартанского вида стол с моей стороны барьера.

— Помочь или сами осилите? — спросил он, похлопав ладонью по блестящему ящичку.

— Спасибо, управлюсь.

Подхватил чемоданчик половчее, чтобы перенести единым махом, приподнял и… чуть не шмякнулся на пол. Контейнер оказался на удивление лёгким.

Раздался раскатистый смех: шутка удалась. Очевидно, такой розыгрыш ожидал каждого новичка. Я не обиделся — нормальный прикол. Каждый развлекается, как может.

— Вы что же, Александр Павлович, всерьёз решили, что чемоданчик золотой? Наверное, Маркса-Ленина начитались? Про золотые унитазы при коммунизме? Нет, это лёгкий сплав, анодированный алюминий. Ладно, работайте. Ничего не выписывать: абсолютно сугубо. Распишитесь-ка в формуляре за получение.

— Кровью?

И тут же наткнулся на суровый взгляд: нам тут шутить не положено.

По краю формуляра шла отметка: «Стр. 100–500 — только для сотрудников первого сектора». В графах для подписей от сотой страницы и далее вместо подписей стоял знак «Z».

Присел за стол. Снаружи чемодана торчали жалкие шесть листочков. Как странно — весь текст — рукописный; никаких тебе компьютеров-принтеров. Каллиграфическим почерком, чёрными чернилами, перьевой ручкой. Все знаки сочные.

Страница первая — «Содержание документа». Да, документ названия не имел, сразу шло оглавление.

Часть 1. Положение об Академии………………………………….стр. 2–30

Часть 2. Взаимодействие с Материком………………………стр. 31–199

Часть 3. Ежегодные аннотационные отчёты……………стр. 200–500

На верхнем свободном поле едва заметен карандашный след. Чуть наклонил чемоданчик — при косом освещении удалось прочитать: «Сверхновый Завет». Заметив мои манипуляции с контейнером, Владимир Николаевич кашлянул. А чо такого-то?

Дальше шёл основной текст.

Часть 1.

Первое правило Академии — никому не рассказывать об Академии.

Во дают, у Чака[8] слямзили, внаглую. Хотя… стоп. Академия существует дольше «Бойцовского клуба». Выходит, Чак… Ладно, потом.

Хм, интересно:

«Иерархические уровни».

В графе против:

«Уровень II» — «Творческое сочетание», «Спецэффекты» и «Двойное зрение».

«Уровень III» — «Защита творческого проекта», а также «Право на персональный мозг и самостоятельное мышление».

А вот к уровням IV и V комментарии скупые; зато идут ссылки: «см. стр. 11–15». А как их я их буду «см.», коль они внутри чемодана? А, таки имеются поясненьица.

«Обладатель уровня IV — чтение мыслей (как правило, с разрешения субъекта)» и (обалдеть!) «Пожизненное бессмертие».

Кроме того, в графе «Уровень IV»:

«Выход на Материк только по решению Генерального Вождя, утверждённому Правлением Академии».

Но самое интригующее — об академиках V уровня.

«Уровень V»:

«Умение наводить самостоятельные мысли».

«Возможность находиться в параллельных реальностях одновременно».

«Свобода однократного выбора в отношении формы существования: жизнь/смерть».

Выход на Материк Генерального Вождя исключается.

Уфф, на первый раз хватит. Постучав по металлу, спросил особиста:

— А что внутри?

— Информация. На бумажном носителе. Текст называется.

— Понятно. А какой текст?

— Закрытый. Внутренний замок видите? Материал для вас недоступен. Пока.

— А… потом?

— Потом — суп с котом.

В общем, поговорили. Отодвинул чемоданчик, взгляд мой снова зацепил написанный по старинке текст — и тут мелькнула смутная идея. Прошмыгнула — и сразу исчезла. Лишь холодком повеяло. Смертельным холодком, что и погасил неуместную мыслишку.

— Минуту, — особист протянул крошечный, со спичечный коробок, мобильник. — Для внутренней связи. При выходе оставляете на проходной. До свидания. Да, вот ваши часы.

Вышел в коридор. М-да, на Материке столько и за год не узнаешь.

Но ведь как интересно устроен человек. По идее, о чём следовало мне думать? О вновь открывшихся возможностях. Но нет. Мысли вернулись к приёмке, а точнее, к змее очковой. Молодая, блин, а наглая до ужаса. Да. Плохо мы ещё воспитываем нашу молодёжь. Очень плохо.

Ступень вторая

Инферно

Нет такой чистой и светлой мысли, которую русский человек не смог бы выразить в грязной матерной форме.

Воспитание наше проходило чаще всего на Васиной горке, возле мусульманского кладбища. Занятия вёл Валька Девятаев. Нам было лет по восемь-десять, а Вальке — тринадцать-четырнадцать.

Как дивно летом на поросшем крупным сосняком холме! Неистовствуют кузнечики, пытаясь перезвенеть птичий гомон; хвойный дух перебивается благоуханием земляники; из нежно-зелёной травы-муравы проглядывают голубые, синие, лиловые, сиреневые цветы. Наверное, вероника, фиалки, лесной горошек, какие-то колокольчики: в памяти остались прохладные цвета небосвода.

Так вот, о воспитании. Недавно из армии вернулся Валькин брат — с тетрадкой в обложке из коричневого дерматина. Валька изредка умыкал тетрадь из дембельского чемоданчика. Пользуясь этим учебным пособием, он и проводил среди нас культурно-воспитательную работу.

Открывала тетрадь рифмованная пьеса, насыщенная интересными словами. Именно с этого поэтического шедевра Валька всякий раз начинал нагорную проповедь. При первых же словах: Дон Аскольд сидит в своем кабинете… — умолкали птицы и кузнечики; лучший в мире аромат русского леса исчезал, а цветы, пунцово вспыхивая, отворачивались, не готовые к такому искусству.

Вот тогда у меня и сложилось нормальное отношение к специальной части русского языка. Оказывается, особые слова применяют не только для оскорбления недругов, не лишь как знак зрелости или для связки слов.

Язык, сдобренный специями, становится веселей и ядрёнее. Взять хоть известную запись в больничной карте: «Рваная рана правого полужопия». Куда там бледной ягодице!

Дмитрий Менделеев, тот самый, что научил человечество правильно смешивать спирт с водой, отмечал в «Заветных мыслях»: «Ругайся себе направо и налево — и будешь здоров». А Марк Твен как-то изрёк: «Богохульство даёт облегчение, какого не может дать даже молитва».