Олег Ауров – Город и рыцарство феодальной Кастилии: Сепульведа и Куэльяр в XIII — середине XIV века (страница 65)

Внесение судебных платежей, в том числе «calumnia», т. е. действия, способствовавшие миру, нередко обозначались производным от «pactum» глаголом — «pactare», «рассаге» или «peccare»[1007]. В старокастильском языке к XII–XIII вв. прочно утвердился восходящий к этим формам глагол «pechar»[1008]. Он встречается в текстах всех фуэро, написанных по-старокастильски, и в большинстве случаев обозначает действие по внесению судебного штрафа, что характерно и для «Королевского фуэро», и для пространного фуэро Сепульведы[1009]. Аналогичное явление прослеживается и в отношении значения производного от этого глагола существительного «pecho». В обоих фуэро под ним понимается совокупность основных, в том числе судебных, платежей. Это значение полностью совпадает с объяснением интересующего меня термина, приводимым Родриго Толедским в его хронике: «…multam, quae Hispaniae pecta dicitur»[1010].

Данные документальных источников позволяют конкретизировать спектр значений термина «pecho». В актах из архивов Куэльяра и Сепульведы к этой категории причисляются все виды королевских платежей, в том числе военных — фонсадеры, марсадги (marçadga), платившейся консехо в год, когда оно не призывалось в королевское войско[1011]. Тесная связь этих платежей с прямым и непосредственным исполнением королевских военных повинностей заставляет отнести к категории «pechos» и сами повинности. Они востребовались на основе взаимного и добровольного соглашения между королем и консехо, это соглашение соответствовало духу и сути латинского слова «pactum».

В документах Сепульведы и Куэльяра ординарные, т. е. предусмотренные пактом, платежи и повинности (pechos) последовательно противопоставляются экстраординарным, не упомянутым предшествующими договоренностями. К последним относятся «pedidos» (дословно — «просьбы», «запросы») и «ayuda» (дословно — «помощь»)[1012]. Как правило, их востребование не означало введения абсолютно новых платежей. Чаще речь шла о смещении сроков и форм получения соответствующих сумм. Все подобные случаи специально обосновывались королевской властью, поскольку рассматривались как превышение прав, полученных монархом по пакту с консехо. При этом согласие общины или ее представителей с предлагаемыми мерами было обязательным и достигалось предоставлением ей компенсирующих неудобства льгот. Подобным же образом (при согласовании позиций сторон) разрешались все противоречия, возникавшие в процессе взимания собственно «pechos»: сборщики королевских платежей и представители консехо решали взаимные претензии в ходе судебного разбирательства (pesquisa)[1013].

Возможность проведения подобного разбирательства предусматривалась изначально, и зафиксирована она уже в тексте фуэро Кастрохериса (974 г.). Именно в связи с ним упоминалось о санкциях против необоснованного выдвижения исков — «calumnia». В старокастильской форме это же слово [calonna (caloña)] неоднократно фигурирует и в фуэро XIII–XIV вв., в том числе и в пространном фуэро Сепульведы и «Королевском фуэро». Оно в полной мере сохраняло значение, выявленное выше на материале актов X–XI вв.[1014] Частота его употребления (так, в тексте пространного фуэро Сепульведы — в 69 титулах, а в «Королевском фуэро» — в 19)[1015] является неоспоримым свидетельством пактовой природы этого типа законодательных памятников.

Оформляя отношения с консехо на принципах, восходивших к римскому пакту, короли — сеньоры по рождению — выступали как прямые преемники традиции кастильских графов. Последние в качестве хозяев земли не позднее середины X в. начали заключать подобные соглашения-фуэро со своими зависимыми людьми. Важнейшим следствием этого акта становилось формирование локального правового режима. Черты этого явно проявлялись и в поздних пространных фуэро. Требование единого права (unum forum) для всех жителей территории, охваченной действием соглашения, было закреплено в латинском фуэро Сепульведы 1076 г. и повторено в позднем, пространном. Исключения из этой важнейшей нормы не делалось даже для магнатов (ric'ombres): поселившийся на королевской земле не мог не стать зависимым человеком монарха[1016]. Из локального правового режима вырастал институт консехо как некая целостность, как сообщество лиц, связанных пактом с сеньором по рождению.

Ядро общины XIII — середины XIV в., как и раннего консехо X в., составляли обладатели наследственных владений, которые были наиболее тесно связаны с территорией, охваченной действием фуэро. Статус землевладельцев предопределял их положение как реальных субъектов договорных отношений. Более того, через посредство землевладельцев в XIII — середине XIV в., так же как и в X в., в систему королевской службы (прежде всего военной) включалось и остальное население консехо, в первую очередь безземельные слуги-«апанигуадо», проживавшие на чужой земле и лично зависевшие от ее хозяев как патронов.

От заключения пакта-фуэро выигрывали обе стороны. Сеньор по рождению обретал механизм, обеспечивавший стабильное и относительно бесконфликтное предоставление ему службы (serviçios) и платежей, заменявших ее отдельные виды (о роли консехо как инструмента поддержания внутреннего мира уже говорилось выше). В свою очередь, зависимые люди, объединенные в общину, заручались гарантиями от актов произвола со стороны сеньора. Они получали возможность оспаривать правомерность таких актов как не соответствовавших букве и духу соглашения. В крайних же случаях, когда монарх-сеньор пытался игнорировать волю общинников, консехо могло проявить и открытое неподчинение. В частности, «Латинская хроника королей Кастилии» приводит примеры ухода отрядов территориальных общин из королевского войска даже в разгар военной кампании, если истекал установленный в фуэро срок военной службы (обычно он составлял два-три месяца в году)[1017].

Взаимная заинтересованность сторон в соблюдении положений пакта обусловливала его фундаментальный характер. Будучи однажды оформленным в виде фуэро, статус членов консехо и общины не подлежал произвольному изменению: нерушимость этого принципа прослеживается уже в графский период истории Кастилии[1018]. Разумеется, это не означало, что содержание фуэро вообще не подлежало пересмотру: изменения в общественной и политической жизни не могли не затрагивать и системы местного права. Но при этом корректировка устаревших норм и положений выражалась не столько в исправлении действовавших текстов, сколько в принятии новых, дополнительных, фуэро, не отменявших, а дополнявших старые.

Не случайно в документах слово «фуэро» нередко употребляется в форме множественного числа — «fori», «foros», «fueros»[1019]. История местного законодательства Сепульведы и Куэльяра свидетельствует об одновременном существовании нескольких вариантов равноправных правовых текстов. В Сепульведе первое фуэро было оформлено во второй половине X в. при графе Фернане Гонсалесе. Оно действовало и во времена графов Гарсия Фернандеса и Санчо Фернандеса. Последний, как нам хорошо известно из хроник, предоставил Сепульведе дополнительные «добрые фуэро» (foros bonos).

Затем, около 1076 г., действие фуэро возобновил король Альфонсо VI. Текст этого фуэро дошел в грамоте короля Фернандо IV от 1305 г., подтвердившего нерушимость его норм[1020]. Так или иначе, латинское фуэро сохраняло законную силу в период между концом XI в. (Альфонсо VI) и началом XIV в. (Фернандо IV). Ранее, в 1272 г., Альфонсо X Мудрый, подтверждая фуэро, привилегии и вольности консехо, упоминал и о подтверждениях, сделанных его предшественниками — королями Альфонсо VIII и Фернандо III[1021]. Но к 1305 г. законную силу имел и еще один текст — «Частичный старокастильский перевод» (название дано издателем Э. Саэсом), воспроизводивший основную часть содержания латинского фуэро[1022].

К этому следует прибавить и третий памятник: я имею в виду фуэро, впервые упоминающееся в документе, датированном 29 апреля 1300 г. В этот день «книга фуэро» была вручена вступившему в должность королевскому алькальду Рую Гонсалесу де Падилье. Поскольку раннее фуэро как в его латинской, так и в старокастильской версии не представляли собой книгу — по объему и оформлению они соответствовали лишь грамотам, — речь могла идти лишь о пространном фуэро, на что обоснованно обращает внимание Э. Саэс[1023]. Таким образом, к 1300 г. в Сепульведе в равной мере действовали три текста, из которых два — латинское и пространное фуэро — были совершенно оригинальными, хотя последнее и вобрало в себя часть содержания первого.

Но тремя перечисленными текстами — известными и опубликованными — совокупность сепульведских фуэро далеко не исчерпывалась. Как минимум, должен был существовать и четвертый текст, который упоминается в арагонской грамоте 1233 г. Этот акт, изданный майордомом Арагона Бласко де Алагоном и содержавший условия заселения виллы Морелья, уже рассматривался выше. В нем, в частности, говорится о наличии в «фуэро Сепульведы и Эстремадуры» правила «год и день»[1024]. Между тем в тексте латинской хартии, содержащейся в привилегии Фернандо IV, подобная норма отсутствует. Следовательно, Бласко де Алагон ссылался на какой-то другой, возможно уже утраченный к 1305 г., вариант, следы которого сохранило лишь пространное фуэро.