Олег Ауров – Город и рыцарство феодальной Кастилии: Сепульведа и Куэльяр в XIII — середине XIV века (страница 61)
Широкому распространению такой модели отношений между владельцем и поселенцами, сочетавшей зависимый статус и собственность на наследственные владения, должно было способствовать начало активной колонизации в конце IX — начале X в. К этому времени институт «hereditas servi», по всей видимости, достаточно прочно утвердился на вновь осваиваемых территориях. В первое столетие Реконкисты, в VIII — начале IX в., расселение сервов на землях, приобретенных в ходе пресуры их хозяевами-магнатами, являлось обычной практикой. Во всяком случае, они упоминаются в этом качестве гораздо ранее, чем «populatores» свободного происхождения[954]. Подобные примеры нередко встречаются и в XI в.: даруя земли Церкви и монастырям, короли и светские магнаты нередко оставляли за собой право и в дальнейшем поселять на них в качестве «populatores» лиц, связанных с ними прочными узами личной зависимости[955]. Более того, практика укоренилась настолько глубоко, что ее следы проявляются и в текстах начала XIII в.[956]
Служба, которую несли поселенцы, обосновавшиеся на землях, приобретенных магнатами путем пресуры, по своему содержанию не отличалась от той, которую изначально несли сервы, жившие по соседству, возможно, даже в границах той же виллы. Об этом говорит как использование аналогичной терминологии для ее обозначения (прежде всего «servicium» и «obsequium»), так и наполнение служебных обязанностей, и прежде всего то важное место, которое, судя по документам, в них занимали военные повинности[957]. Поэтому, подобно сервам, поселенцы должны были получать и собственные наследственные владения, иначе несение ими военной службы было бы попросту невозможным. Таким образом, четко определенный тип зависимости выступал в роли первичного фактора, определявшего введение в права собственности.
Эту закономерность отразил статус хуньора в «фуэро Леона». Получение полных владельческих прав на «hereditas» в границах населенной хуньорами зависимой виллы было невозможно вне принадлежности к этой социальной группе. Потенциальный покупатель обязывался клятвенно подтвердить этот факт в присутствии управляющего виллой королевского мэрино и трех «добрых людей» из числа хуньоров («ex progenie inquietati»). Однако в системе формирования феодальных отношений хуньоры оказались промежуточной категорией. Ее существование имело смысл лишь в ситуации, когда бок о бок с зависимыми виллами располагались виллы свободные, населенные свободными пресорами («homines de benefactoría») и их потомками. В районах же, заселенных исключительно зависимыми людьми, группы, подобной хуньорам, возникнуть не могло. Таким районом была кастильская Эстремадура — территория в Центральной Испании, в границах которой располагались и Сепульведа, и Куэяльр. Не менее важным представляется и тот факт, что в этом регионе впервые зафиксировано правило «год и день», являющееся одним из важнейших объектов исследования в настоящей главе.
Для дальнейшего рассуждения принципиально важен тот факт, что основные принципы правового режима, действовавшего на территории Эстремадуры, оформились при заселении Сепульведы в первые десятилетия X в. и отразились в тексте латинского фуэро после окончательного присоединения города к Кастилии в конце XI в. Судя по документам того времени, колонизация Сепульведы носила организованный характер[958]. Территория для поселения определялась владельцем земли — королем, сохранявшим за собой право пересмотра ранее установленных границ. Среди прочего об этом свидетельствует содержание грамоты Альфонсо VI, датированной 1076 г., по которой кастильскому монастырю Св. Доминика в Силосе передавалось местечко Сан-Фрутос близ Сепульведы, где и поныне существует знаменитый еремиторий Св. Фрута. Помимо имен проживавших по соседству с ним 26 человек из числа первых поселенцев Сепульведы документ упоминает о «determinatores» — королевских должностных лицах, которые занимались размежеванием участков, выделенных сепульведским «populatores».
Точно так же в 1143 г. при заселении района виллы Роа, осуществлявшегося по сепульведской модели, король Альфонсо VII в специально изданной грамоте определил территорию, передаваемую поселенцам. Они получали земли «hermis et populatis», т. е. как пустовавшие, так и находившиеся в пользовании ранее обосновавшихся здесь людей, права которых при этом урезались. Кроме того, он предоставил им права по хозяйственному использованию соседних территорий, даже если они уже использовались жителями соседних с Роа поселений, поскольку все они, как и вновь заселяемая вилла, находились на королевской земле — «regalengo». Показательно, что вся земля, находившаяся в установленных границах, именуется в грамоте «hereditas», т. е. наследственное владение монарха, которая и выступает в качестве объекта заселения[959].
Заселением Сепульведы и ее округи руководил представлявший монарха мэрино: нам даже известно его имя — Педро Хуанес. Получив от короля «potestas populandi», он выделял участки каждому из поселенцев. Впоследствии его решения утверждались монархом[960]. Такой порядок во многом совпадал с организацией власти в «mandado» — зависимой вилле, известной, в частности, по «фуэро Леона», вопрос о поселении в которой также решался королевским мэрино. Эти должностные лица, назначавшиеся из числа лично зависимых от «хозяина (господина) земли» людей, действовали в Сепульведе и Куэльяре в начале XIV в., подчиняясь непосредственно королю.
Получение участка от мэрино как представителя владельца заселяемой территории автоматически означало и распространение на поселенца зависимого статуса, что подразумевало прежде всего несение обязательной службы — «servicium», а также сохранение личной верности (
Зависимый статус владельца и связанная с ним обязательная служба сохранялись. Это касалось даже случаев, когда поселенец или его потомок, сохранив за собой право на землю (обязательное условие!), переселялся в другое место. Такое положение предопределялось сроком, проведенным в качестве «serviens»[961]. Продолжительность этого срока зависела от местных традиций и могла варьировать от символических «полдня и полчаса»[962] до пяти лет[963]. Однако наиболее распространенной в кастильской Эстремадуре стала норма «год и день», которая, как считалось, была изначально зафиксирована именно в фуэро Сепульведы: во всяком случае, позднейшие документы ссылаются именно на сепульведский прецедент[964].
Интересно, что в дошедшем до нас тексте фуэро Сепульведы — как раннего, латинского, так и позднего, старокастильского, эта норма отсутствует (что, впрочем, вовсе не означало, что она там не практиковалась на уровне прецедента). Срок «год и день», изначально зафиксированный в фуэро Сепульведы, определял формально-юридическую грань между свободой и несвободой поселенцев и их потомков как в самой Сепульведе, так и в тех общинах, которые получили ее фуэро впоследствии. Таким образом, в истории частной с первого взгляда правовой нормы проявилась принципиальная закономерность, определившая специфику распространения отношений личной зависимости в эпоху Реконкисты.
4. Наследственное владение, свобода и зависимость в системе отношений «рог naturaleza» в XII — середине XIV в.
К началу исследуемого периода, т. е. к XIII — середине XIV в., сложная эволюция концепции наследственного владения, основные этапы которой были рассмотрены выше, завершилась. С конца XI — начала XII в. законодатели перестали выделять отдельные типы таких владений, и «hereditas»-«heredad» предстает как единая по характеру форма, не связанная со статусом владельца. Следовательно, можно уверенно констатировать и единый характер зависимости, распространявшейся на всех обладателей наследственных владений. Более того, такая зависимость должна была играть определяющую роль в системе феодальных отношений, поскольку «heredad» заняло центральное место в ряду форм организации владельческих прав.
Какие же формулы феодального права характеризовали интересующий меня тип зависимости? Кто из субъектов этого права контролировал связанные с ней права и обязанности? Для ответа на этот вопрос обратимся к тексту «Песни о моем Сиде», которую я уже неоднократно использовал в качестве своеобразной энциклопедии феодальных правовых норм. Прежде всего необходимо отметить, что главный герой эпоса, а также его друзья и вассалы предстают в качестве обладателей наследственных владений. Уход в изгнание означал для Кампеадора утрату прав на его многочисленные «casas, heredades & palatios». Та же норма распространялась и на его людей.