Олег Ауров – Город и рыцарство феодальной Кастилии: Сепульведа и Куэльяр в XIII — середине XIV века (страница 54)
Замечания Исидора фиксируют определенную тенденцию, о развитии которой свидетельствует наиболее известное сочинение одного из видных представителей Исидоровой школы — Тайона Сарагосского, учившегося у Браулиона Сарагосского, верного ученика и последователя севильского епископа[821]. В 640-х годах Тайон, тогда еще сарагосский пресвитер, был направлен королем Хиндасвинтом (еще одно показательное совпадение!) в Рим для копирования сочинений папы Григория I Великого[822], прежде всего его «Моралий». Выполнив свою миссию, в 653 или 654 г. Тайон, находившийся под глубоким впечатлением от сочинений Григория, создал собственный текст, способствовавший популяризации Григориевых «Моралий» в Испании, — «Сентенции», в которых фрагменты оригинала были расположены в тематическом порядке и снабжены комментариями. Семь раз употребив слово «hereditas» (включая сюда и цитаты из книг Ветхого Завета), Тайон лишь однажды использовал его в римско-правовом смысле. Во всех остальных случаях речь идет о «hereditas» — наследственном владении, уделе, которым человек обладает на земле (
В значении, близком к последнему, термин фигурирует и в постановлениях толедских соборов. Речь идет об уделе славы, который намеревается стяжать своими действиями на земле король Рецесвинт (649–672), включивший это выражение в адресованный VIII Толедскому собору (653 г.) «tomus regius» — программное послание, в котором перечислялись положения, предлагавшиеся для обсуждения отцам собора[825]. И хотя в остальных случаях (если опустить все те же ветхозаветные цитаты[826]) «hereditas» фигурирует в своем римско-правовом значении[827], означенный риторический пассаж представляется весьма важным уже потому, что исходит от лица мирянина, да к тому же и законодателя (ведь именно Рецесвинт обнародовал первую версию «Вестготской правды»).
К этому свидетельству вплотную примыкает еще одно, представляющееся мне наиболее важным. Речь идет о «Житии св. Фруктуоза, епископа Браккары», написанном во второй половине VII в.[828] Длительное время этот текст было принято атрибутировать аббату Валерию из Бьерсо, одному из учеников святого, однако в настоящее время эта точка зрения отвергнута. Тем не менее не вызывает сомнений то, что житие было написано в первой половине 660-х годов, вскоре после смерти святого, лицом, принадлежавшим к братии его монастыря или хорошо знавшим Фруктуоза при его жизни.
Герой повествования (известно лишь его монашеское имя, которое неоднократно обыгрывается автором: «Fructuosus nunquam sine fructu»[829]) происходил из королевского рода и был сыном дукса, имевшего обширные владения близ Бьерсо, на границе Галеции и будущей области Леона[830]. Став монахом вопреки воле родных, святой основал монастырь в Комплудо, близ Асторги, и передал ему все свои владения[831]. Этот акт попытался оспорить его дядя, брат матери. Явившись к королю и простершись у ног монарха («coram rege prostratus»), он добился права на земли, уже находившиеся в собственности Церкви (их статус определяется в тексте как «часть наследственного владения» — «pars hereditatis»), поскольку обязался нести за них военную службу в ополчении королевства. Показательно, что королю приведенные аргументы показались вполне правомерными, и лишь чудо — неожиданная смерть претендента, выглядевшая как ниспосланное свыше наказание святотатцу, — избавило монастырские земли от изъятия[832].
А.Р. Корсунский, уделивший значительное внимание рассмотрению этого фрагмента, полагал, что речь в нем идет о пожаловании земель, которыми святой изначально владел на правах аллодиста, в качестве бенефиция его родственнику, уже после их передачи в собственность монастыря, т. е. о вероятном варианте франкского института «precaria verbo regis»[833]. Признаться, я не усматриваю здесь никаких намеков на бенефиций, но точка зрения выдающегося советского историка, характеризовавшего упомянутое владение как аллодиальное, представляется мне более чем обоснованной (что бы ни подразумевалось под словом «аллод»).
Неслучайным выглядит и регион, из которого происходит единственное свидетельство существования аллодиальной собственности готской знати. Область, с которой были связаны основные факты биографии св. Фруктуоза, представляла собой наиболее не только северные районы полуострова, но относительно сильно германизированную территорию Галеции и северной Лузитании (бывшее королевство свевов), а также Астурию и север будущей области Леон[834]. Замечу также, что приведенное свидетельство единично, оно настолько сочетается с данными других текстов вестготского времени, что заслуживает максимального доверия.
Несмотря на катастрофические последствия мусульманского завоевания 711–713 гг., нет оснований для утверждения о полном отсутствии преемственности между испано-готским и астуро-леонским (VIII — начало XI в.) периодами испанской истории. Применительно к интересующему меня аспекту — концепции наследственных владений — «hereditates» — об этом позволяет говорить ряд факторов. Прежде всего, речь идет о преемственности системы и принципов церковной организации, полностью сохранившейся в районах, не подвергшихся мусульманской оккупации, а затем последовательно воспроизводившейся на территориях, которые присоединялись в ходе Реконкисты. В этом смысле тот факт, что интересующее меня значение слова «hereditas» в предшествующих периодах фигурировало почти исключительно в текстах церковного происхождения, представляется принципиально важным. Более того, следует учесть, что в астуро-леонский период, когда крупнейшие культурные центры вестготского времени (Толедо, а также Севилья, Кордова, Картахена, Валенсия и др.) оказались вне земель, контролируемых христианами, роль Церкви во всех основных сферах культуры (включая сферы права и делопроизводства) оказалась как будто еще более значительной, чем в предыдущее столетие.
Если же говорить о влиянии концепции наследственного владения, отраженной в «варварских правдах» «франкского» ареала, в которой связь означенной категории владений с системой военной организации и статусом свободного мужчины-воина прослеживалась наиболее четко, то здесь надо обратить особое внимание на географические очертания земель, составивших территориальное ядро Астурийского, а затем Астуро-Леонского королевства.
С одной стороны, вне его границ оказались наиболее франкизированные Нарбоннская Галлия (Септимания) и северо-восток полуострова (будущая Каталония), вошедшие в состав державы Каролингов и частично составившие каролингскую Испанскую Марку. Однако, с другой стороны, наряду с собственно Астурией территориальное ядро формирующегося королевства составили земли Кантабрии, никогда не подчинявшейся маврам и в полной (или, по меньшей мере, значительной) степени сохранившей административную и социальную организацию вестготского времени. Именно из Кантабрии происходил настоящий родоначальник династии астуро-леонских королей, третий правитель Астурии Альфонсо I (739–757), зять основателя королевства легендарного Пелайо (ок. 718–737) и муж дочери последнего, Эрмизинды[835]. Альфонсо I являлся сыном дукса Кантабрии Петра, прямого потомка Леовигильда (568–586) и Реккареда Католика (586–601), что важно уже само по себе. Между тем (как уже указывалось выше) в начале VII в. Кантабрия находилась под прямым управлением франков.
При всей значимости астурийского неоготицизма[836] связь Астуро-Леонского королевства с традициями вестготского времени, разумеется, не была абсолютной, хотя несомненно существовала. Об этом говорят данные источников, в частности «Хроники Альфонсо III» (конец IX в.), автор которой утверждает, что в начальный период Реконкисты на северо-западе полуострова осела значительная часть уцелевшей знати готской эпохи, которая покинула территорию, занятую маврами[837]. Кроме того, начавшиеся со времен правления Альфонсо I набеги в область севернее р. Дуэро сопровождались массовым переселением на север жителей этих мест[838]. Косвенно об этнической принадлежности многих из них говорит сохранившееся за этим районом название Готские Поля: именно здесь во второй половине V–VI в. наиболее компактно расселялись воины-готы — в непосредственной близости от некогда существовавшего готского лимеса у границ королевства свевов (соответственно, там сосредоточена подавляющая часть вестготских некрополей, выявленных на территории Испании)[839].
Очевидные германизация, варваризация социокультурного климата астуро-леонского времени по сравнению с предшествующей эпохой кажутся очевидными и логичными. Королевство, сложившееся на землях, далеко отстоявших от важнейших культурных центров античного времени и пережившее катастрофический коллапс, вызванный мусульманским вторжением, утратило ту живую (пусть и постепенно ослабевавшую) связь с римским прошлым, которую даже в конце VII — начале VIII в. все еще сохраняла испано-готская монархия. Применительно к реалиям общества, все более глубоко варваризировавшегося, в том числе на уровне самосознания его культурной и социальной элиты [о чем говорит быстро прогрессировавшее распространение в ее среде германской (готско-свевской) антопонимики и абсолютное преобладание германского элемента в топонимике эпохи ранней Реконкисты[840]], доминирование вульгарно-правовой концепции наследственного владения, лишь косвенно связанной с римско-правовым восприятием наследственного права, выглядело достаточно органично.