Олег Ауров – Город и рыцарство феодальной Кастилии: Сепульведа и Куэльяр в XIII — середине XIV века (страница 50)
Как известно, термин «варварские правды» ныне сохраняется в науке скорее в силу инерции, поскольку распространяется на весьма разные по характеру памятники законодательства, объединенные почти исключительно фактом их издания варварскими правителями территорий бывшей Западной Римской империи. И первым, наиболее зримым, проявлением этих различий является язык означенных текстов, который мог быть как латинским, так и разговорным. Последний случай явно не соотносится с задачей уяснения смысла латинского термина, каковым является «hereditas». Поэтому из сферы моего анализа исключаются законы англосаксонских королей, записанные на различных диалектах древнеанглийского языка. По иной причине я не буду специально рассматривать также остготский «Эдикт Теодориха» и «Римский закон бургундов» — ведь их принадлежность к традиционным источникам постклассического римского права не требует обоснований.
Соответственно, первым из анализируемых мной памятников законодательства запиренейских варварских правителей оказываются законы королей бургундов (ок. 500 г.). Традиционно именуемые «Бургундская правда», на деле они даже по форме напоминают позднеримские собрания императорских конституций. Я имею в виду кодификацию короля Гундобада (480–516), осуществленную ок. 488–490 гг. при участии его брата Годегизела, а также конституции последующих бургундских правителей, оформленные по образцу сборников императорских новелл при королях Сигизмунде [501 (516)—523] и Годомаре II (523–534). Римская «внешность» законов находит продолжение и в сущностной стороне вопроса, по меньшей мере в области наследственного права. Германский термин «аллод» не упоминается ни разу. Четко и однозначно декларируется, что при отсутствии сыновей полноправными наследницами всего имущества умершего становятся дочери[746]. Пожалуй, определенный интерес представляет лишь одно положение — Liber Const. 14.5, которое особо выделяет земельную часть наследства. Это позволяет предположить, что термин «hereditas» мог использоваться для обозначения земельных владений подобно тому, как это видно из писем Сидония Аполлинария[747]. Однако это предположение остается весьма гипотетическим: следуя терминологическим принципам римских юристов, бургундские законодатели понимают под «hereditas» наследство и, кажется, только наследство, но не «наследственное владение». Таким образом, вульгарное значение интересующего меня термина, проникшее в нарративные тексты, в начале VI в. еще не было признано в Бургундии официальным правом.
К близкому результату приводит и анализ эдиктов лангобардских королей, провозглашенных в VII — начале VIII в. Я имею в виду эдикт Ротари (636–652), провозглашенный в 643 г. и дополненный Гримоальдом (662–671) около 668 г., а также эдикты Лиутпранда (712–744), издававшиеся между 713 и 735 гг. Сохраняющие внешнюю форму римского эдикта, эти законодательные акты в противоположность бургундским конституциям пестрят терминологическими германизмами. Однако при этом никаких пересечений с нормами франкского наследственного права обнаружить не удается.
Так, эдикт Ротари, довольно подробно регламентирующий вопросы наследственного права и родства (Edict. Rothar. 153–226), не знает термина «аллод», а земля никак особо не выделяется из общей массы наследуемого имущества; соответственно, нет и никаких специальных оговорок относительно прав ее наследования. Наследственные права законных дочерей вообще равны таковым незаконных сыновей умершего[748]. Таким образом, законодатель явно озабочен статусом наследника, а не его принадлежностью (или непринадлежностью) к лицам мужского пола. Это впечатление еще более усиливают положения дополнений Гримоальда. Среди них, пожалуй, особенно выделяется подтверждение 30-летнего срока давности владения по римскому образцу[749]. Наконец, эдикт Лиутпранда 713 г. прямо декларирует, что при отсутствии наследников мужского пола вся масса наследуемого имущества, как движимого, так и недвижимого, переходит к дочерям[750].
Конечно, гипотетически рассмотренные положения законов бургундов и эдиктов лангобардских королей не противоречат общим принципам военной организации варваров. Не случайно, например, Add. Grimoald. 4 упоминает о судебном поединке (
Совершенно иная картина фиксируется в тех «варварских правдах», которые были составлены на территориях либо находившихся в сфере политического влияния франков, либо прямо ими подчиненных (в последнем случае речь идет, как правило, об эпохе Каролингов). Следуя хронологии провозглашения этих правовых памятников, перечислю их в следующем порядке: «Рипуарская правда» (рубеж VII–VIII вв.), «Аламанская правда» (ок. 717–718 гг.), «Баварская правда» (ранее 748 г.) и, наконец, самая поздняя из рассмотренных «Правда франков-хамавов» (ок. 813 г.)[751]. Эти тексты сильно отличаются как по объему и содержанию, так и по характеру источников составляющих их правовых норм.
Ныне уже нельзя, вслед за А.Я. Гуревичем, воспринимать эти тексты как отражающие «прежде всего и по преимуществу народный обычай»[752]. Необходимо учитывать, что между таковым обычаем, существовавшим исключительно в устной форме, и результатом его письменной фиксации нередко стояла почти настоящая Великая китайская стена. Собственно, воплощение народного правового опыта в «ius scripta» являлось началом его романизации, даже если такая задача субъективно и не ставилась законодателем. К тому же даже при неоспоримо варварских истоках той или иной конкретной нормы всякий раз приходится учитывать, об обычае какого именно варварского народа идет речь, поскольку наряду с церковно-каноническими и римско-правовыми влияниями нельзя не заметить и влияний одних «варварских правд» на другие.
Пожалуй, наиболее показательным примером является «Баварская правда», в числе источников положений которой следует назвать «Салическую правду», «Аламанскую правду», эдикты лангобардских королей, капитуляриев меровингских правителей и др.[753] В данном случае учет таких влияний для меня очень важен, поскольку это объясняет сопоставимость норм наследственного права, зафиксированных в названных памятниках, с положениями «Салической правды»; важно и их общее отличие от соответствующих законов бургундов и лангобардов.
Наиболее близкими к «Салической правде» в интересующем меня аспекте являются записи законов варварских народов, этнически родственных салическим франкам, а именно «Рипуарская правда» и «Правда франков-хамавов». Так, в первом из этих текстов встречается прямая параллель с подробно разобранным выше Lex Sal. 46 («De acfatmire»). Ему соответствует Lex Ribuar. 50 (48–49), который близок к первому даже по названию («De adfatimire»). Менее архаичный по содержанию, рипуарский закон заменяет сложный правовой ритуал бросания палочки-«fеstuса» составлением завещания в письменном виде по римскому образцу[754]. Зато мы встречаем здесь упоминание не только о «heredes», но и о «hereditas», причем ключевой германский термин «adfatimire» дублируется римским «adoptare in hereditate» (дословно: «усыновить и сделать наследником»)[755]. Идентичность этой терминологии с понятийной системой «Салической правды» не вызывает сомнений.
Не удивляет и то, что в законах и рипуарских франков и франков-хамавов законодатель отдает ясный приоритет лицам мужского пола при наследовании земли. Правда, в краткой «Правде франков-хамавов» нет упоминания аллода, но общий контекст данного закона вполне соответствует его «салическим» критериям[756]; в «правде» же рипуарских франков это германское понятие, как и в «Салической правде», является синонимом латинского «hereditas», и эта терминологическая близость в полной мере соотносится с близостью содержательной[757]. Военный характер владения в рипуарском судебнике подчеркивается четко выраженной контекстуальной связью между понятиями «свобода» и «наследственное владение» и указанием на отстаивание соответствующих прав в судебном поединке[758]. Наконец, не самый важный с точки зрения содержания, еще один рипуарский закон принципиально значим для меня с точки зрения терминологии: поскольку фигурирующее в нем понятие «hereditas» в принципе не может подразумевать наследство, речь идет исключительно о наследственном владении[759].
Отдельно надо рассмотреть положения судебников аламанов и баваров, сложившиеся, как уже говорилось, в результате сложного синтеза многочисленных источников римского и варварского происхождения: эти более поздние, записанные в первой половине VIII в., тексты значительно превышают по объему рассмотренные выше. Тем не менее в терминологическом плане видны прямые параллели с понятийной системой «Салической правды»: термины «alod» и «hereditas» здесь также фигурируют как синонимы[760]. Причем в данном случае, как и в законах рипуарских франков и франков-хамавов, эта синонимичность является прямым свидетельством идентичности институтов, скрывающихся за соответствующими понятиями.