Олег Ауров – Город и рыцарство феодальной Кастилии: Сепульведа и Куэльяр в XIII — середине XIV века (страница 49)

Все сказанное выше позволяет дать корректную интерпретацию важнейшей нормы, отраженной в Lex Sal. 46. Специфически военный характер раннефранкского аллодиального владения проявлялся и в правовом ритуале. Передача прав на аллод-«hereditas» через вручение копья или его символа (как в Lex Sal. 46) была прямым следствием этого, поскольку подразумевала автоматическое введение владельца в сообщество воинов. Соответственно, ритуальное бросание копья-«festuca» в полу одежды другого человека должно было символизировать добровольное исключение индивида из этого сообщества.

Но на этом значимость рассмотренной нормы для моего исследования не заканчивается. В ритуализованной процедуре франкского усыновления обращает на себя внимание тот срок продолжительностью 12 месяцев, который разделяет, с одной стороны, момент бросания усыновляемым «festuca» в полу некоего человека, который публично объявлял об этом и столь же публично демонстрировал распоряжение полученным имуществом (прием гостей в доме передавшего владение и разделение с ними пищи) (Lex Sal. 46. § 1–2), и завершение акта, окончательно закрепляющее происшедший юридический факт — с другой. Напомню, что это происходило также в сотенном собрании или при идентичном ему по значению присутствии короля. Тот, кто в течение этого срока обладал фактическим владением, теперь в качестве полноправного собственника передает его тем, кто именуются в тексте наследниками (heredes) (Lex Sal. 46. § 3–4). По существу, это лицо выступает в качестве посредника, задача которого — лишить «hereditas» всякой правовой связи с его предыдущим владельцем. Обращает на себя подчеркнутое внимание законодателя к обеспечению максимальной степени доказательности акта годичного фактического владения, которая гарантируется как публичностью церемоний, так и скрепленными клятвой показаниями свидетелей (Lex Sal. 46. § 5–6).

Можно уверенно утверждать, что срок фактического владения, установленный Lex Sal. 46, по своему правовому содержанию ничем не отличался от 30-летнего срока давности, фигурирующего в таком неоспоримо «римском» памятнике, как «Эдикт Теодориха»: «Тот, в отношении которого будет доказано, что он непрерывно в течение тридцати лет владел каким-либо имуществом, пусть не будет подвергнут никакому, ни публичному, ни частному, разбирательству [по этому поводу]» (ET. 12). За исключением длительности срока, эта норма в полной мере соответствует содержанию Lex Sal. 46. Таким образом, различие между Lex Sal. 46 и ET. 12 сводится лишь к продолжительности срока — 12 месяцев (1 год) вместо 30 лет. Очевидно, что оно не могло быть случайным. Отмеченное различие представляется обусловленным римскими (ET) и неримскими (варварскими, германскими) (Lex Sal.) истоками соответствующих норм.

Этот вывод имеет огромное значение для моего дальнейшего исследования, потому что годичный срок «Салической правды» внешне мало отличается от нормы, фигурирующей в кастильских актах второй половины XII — первой половины XIII в., — загадочного «года и дня». Более того, логически совсем несложно объяснить, почему годичный срок мог превратиться в «год и день»: упоминание об этом дополнительном дне, по всей видимости, изначально было призвано подчеркнуть важную для законодателя идею о том, что годичный срок действительно истек полностью, дать как бы дополнительные гарантии этого факта; впоследствии же эта оговорка вполне могла срастись с изначальной нормой и воспроизводиться в силу традиции.

Для этого предположения есть серьезные основания, и прежде всего очевидная терминологическая близость между «hereditas» «Салической правды», меровингских капитуляриев и частноправовых актов и «hereditas»-«heredad» (heredat) кастильских текстов эпохи высокого Средневековья. Нельзя не заметить и еще одно важное сходство между означенными институтами — их поистине универсальный характер. Выше, касаясь кастильско-леонской «hereditas»-«heredad» XII–XIII вв., я уже обращал внимание на тот факт, что в числе обладателей наследственных владений фигурируют как представители высшей светской и духовной знати (включая короля), так и лица среднего и даже низкого социального статуса, небогатые горожане и крестьяне. То же самое можно сказать и о франкском аллоде-«hereditas» меровингской эпохи.

Для российского читателя это замечание может показаться неожиданным. Длительное время в отечественной науке доминировали представления, согласно которым раннесредневековый аллод ассоциировался исключительно или почти исключительно с мелкой и средней собственностью крестьянского типа, которая в своем развитии прошла путь от семейного до индивидуального владения и впоследствии была постепенно поглощена формировавшимися светскими и церковными феодальными вотчинами. Своими корнями эти концепции уходили в дореволюционную русскую медиевистику, представители которой (особенно ее московской школы) традиционно обращали особое внимание на историю поземельных отношений и исторические судьбы средневекового крестьянства. Наиболее же активное развитие соответствующих концепций происходило в советский период. Впервые они были последовательно аргументированы Н.П. Грацианским[736] и А.И. Неусыхиным[737], а впоследствии получили широкое развитие в трудах ряда их учеников — Л.Т. Мильской[738], А.Р. Корсунского[739], в известной мере — Ю.Л. Бессмертного[740].

В последнее время эти представления стали постепенно отходить на задний план, прежде всего после выхода в свет рубежной по своему значению монографии И.С. Филиппова, представившего детальный анализ как соотношения крупной и мелкой земельной собственности в первые столетия Средневековья (на примере южнофранцузских территорий) вообще, так и характера аллодиальных владений в частности. Среди прочего он весьма наглядно указал и на отсутствие сколь-нибудь веских оснований для ассоциирования аллода исключительно с собственностью крестьянского типа[741]. В зарубежной же историографии этот факт давно уже является хрестоматийным[742].

В полной мере эти наблюдения соответствуют и тем данным, которые приведены мной выше — от капитуляриев меровингских королей до документов и формул. Во всех текстах, в которых конкретизируется содержание понятия аллод-«hereditas», речь идет об обширных земельных участках и даже виллах с жилыми и хозяйственными постройками и проживавшими там рабами (mancipia)[744].

В этом контексте распространение термина «hereditas» на все королевство в цитированном выше эпизоде из «Истории франков» Григория Турского вовсе не представляется чем-либо исключительным. С учетом сказанного становится вполне понятным, почему в начале XX в. выдающийся русский медиевист Д.Н. Егоров в комментариях к предпринятому им учебному изданию «Салической правды» предлагал переводить франскское слово «alodis» понятием «вотчина» как адекватным ему по содержанию термином древнерусского права[743].

Разумеется, не следует впадать в противоположную крайность и утверждать, что все аллоды-«hereditas» являлись исключительно крупными земельными владениями знати. Конечно же, этот термин в полной мере мог обозначать также и владения мелкие и средние[744], обладатели которых в раннее Средневековье редко прибегали к составлению письменных документов, предпочитая им фиксацию правоотношений с помощью традиционных правовых ритуалов. Более того, факт сосуществования мелких и крупных аллодов-«hereditates» представляется вполне закономерным следствием специфики военной организации раннего Средневековья. Территориальная по своему характеру, она основывалась на принципе вооружения каждого из ее членов на собственные средства, причем аллодиальные владения воинов, как знатных, так и незнатных, являлись материальной основой их воинского статуса. Эта же военная организация предопределяла и связь таких воинов с определенной территорией, а следовательно, и с местным ополчением, в данном случае — франкской сотней. Таким образом, общая принадлежность к числу воинов объединяла знатных и незнатных аллодистов в единое сообщество.

Однако, несмотря на вескость приведенных доводов, автоматически идентифицировать меровингский аллод-«hereditas» и кастильско-леонскую «hereditas»-«heredad» (heredat) XII–XIII вв. (и, прежде всего, связанные с ними сроки давности владения) все-таки нельзя. Нельзя забывать хронологическую и пространственную (а вместе с ней и историко-культурную) дистанции, разделявшие соответственно VI–VII и XII–XIII вв., франкскую Галлию и Кастильско-Леонское королевство. Даже применительно к первым столетиям Средневековья нельзя игнорировать тот факт, что, в отличие от «Салической правды» и ряда других значимых правовых текстов меровингской эпохи, современные им испанские памятники — сохранившиеся фрагменты «Эдикта Эвриха» (ок. 475 г.) и «Бревиарий Алариха» (или «Римский закон вестготов») (506 г.) — отличаются высочайшей степенью романизации и вполне обоснованно рассматриваются исследователями в качестве важных источников римского права постклассической эпохи[745].

Прежде всего следует выяснить, в какой мере положения текстов, происходящих из меровингской Галлии и касающиеся алло-да-«hereditas» можно экстраполировать на другие регионы бывшей Западной Римской империи. Практически эта цель может быть достигнута лишь путем дальнейшего расширения круга источников, в первую очередь путем привлечения данных «варварских правд».