Олег Ауров – Город и рыцарство феодальной Кастилии: Сепульведа и Куэльяр в XIII — середине XIV века (страница 46)

Понятно, что риторические образы земли (hereditas) и поля (ager) отсылают к весьма распространенному евангельскому символу: «поле есть мир; доброе семя, это сыны Царствия, а плевелы — сыны лукавого; враг, посеявший их, есть диавол; жатва есть кончина века, жнецы суть Ангелы», говорится, например, в Евангелии от Матфея[694]. Однако для меня наиболее важен тот факт, что в данном случае «hereditas» предстает как прямой перевод все того же еврейского «nachalah», причем в его первом значении — «земля», «владение», вне прямой связи со значением наследства, основополагающим для римско-правовой терминологии.

Разумеется, последнее никуда не исчезло; более того, в известной мере данный пример можно считать исключением, поскольку во всех остальных известных мне случаях содержание слова «hereditas» (как и производного от него «heres») неизменно (пусть даже опосредованно) все же связано с институтом наследования. В частности, эта тенденция прослеживается в текстах трех дипломов меровингских королей — Хлодвига I (481–511) и Хильдеберта I (511–518), датируемых началом VI в. Они фиксируют акты дарений монастырям «hereditates», причем монастыри представляют собой обширные земельные владения, с расположенными на них замками, деревнями, виллами, пахотными землями, церквами и т. д., владельческие права на которые изначально проистекают из факта наследования[695]. Проще говоря, речь идет не просто о владениях, но именно о «наследственных владениях», последовательно противопоставленных, например, держаниям, получение которых (как и последующая передача) по наследству невозможно (по меньшей мере без санкции собственника).

Правда, то, что указанные дипломы издатели квалифицируют как подложные, несколько снижает степень убедительности доказательства. Однако склонность авторов подделок следовать терминологии подлинных актов известна[696]. В худшем случае время появления термина «hereditas» в официальных документах приходится перенести на несколько десятилетий в глубь VI столетия, но не более того. Утверждать это мне позволяет другой источник того же периода, а именно текст знаменитой «Салической правды». В современной научной литературе отмечается определенный скепсис по отношению к доминировавшим прежде ранним датировкам времени появления этого памятника. Отмечается, что первые известные его рукописи датируются лишь 70-ми годами VIII в. Однако даже сторонники более поздних датировок не отрицают значимости прямой ссылки на «Салическую правду» в эдикте короля Нейстрии Хильперика I (561–584) (ок. 574 г.)[697]; следовательно, к этому времени текст уже существовал[698].

Для меня эта ссылка представляется особенно важной. Во-первых, потому что термин «hereditas» в интересующем меня значении фигурирует уже в первых строках королевского эдикта; во-вторых, поскольку ссылка на писаные законы салических франков относится к тому титулу «Салической правды», а именно 59-му, в котором «hereditas» фигурирует наиболее часто. Я имею в виду знаменитый титул «De alodis». Показательно, что термин «аллод» фигурирует там лишь в заглавии, а в основной части текста в качестве его прямого эквивалента употребляется слово «hereditas», на что обращал внимание уже Н.Д. Фюстель де Куланж[699]. Для меня, однако, не менее знаменателен тот факт, что при ближайшем рассмотрении титул «Об аллодах» сопоставим с приведенным выше ветхозаветным пассажем о пяти дочерях Салпаада, сына Хеферова, из Книги Чисел (Чис. 27.4–11)[700].

Разумеется, содержание норм не идентично. Если еврейский «hachalah» времен Моисея немедленно передавался дочери в случае отсутствия сыновей и лишь во вторую очередь признавались наследственные права других родных предыдущего владельца — братьев покойного, братьев его отца и, наконец, других близких родственников, то согласно «салическому закону» очередность была иной. Сначала — отец и мать умершего (если они живы), затем — брат или сестра, далее — сестра матери, сестры отца и, наконец, любой родственник по отцовской линии. Таким образом, если «Закон Моисеев» отдает преимущество агнатам, то «Салическая правда» как будто предпочитает когнатов по женской линии. Самое же главное (и, пожалуй, наиболее известное) отличие состоит в том, что женщине в любом случае запрещается наследовать землю[700].

Однако есть и значимые черты сходства. Прежде всего в обоих случаях речь идет о том, что римский юрист назвал бы наследованием «ex lege» (по закону), т. е. в отсутствие завещания (института, неведомого ни древним евреям, ни обычному праву салических франков). Во-вторых, нельзя не обратить внимание и на очевидную близость значения «hereditas» в обоих текстах: как в Книге Чисел, так и в «Салической правде» в массе наследственного имущества особо выделяется земля; таким образом, «hereditas» салических франков хотя и не идентична, но близка по значению к еврейскому «nachalah» «Закона Моисеева». Возможно, эта близость объясняется опосредующей ролью рассмотренного «Сопоставления…» (даже косвенной): не вызывает сомнений широкое распространение этого текста в первые столетия Средневековья[701]. Не менее правдоподобно и другое объяснение, исходящее из архаичности характера обществ, в которых действовали приведенные нормы и для которых земля была особо значима как в материальном, так и в символическом плане. (Впрочем, второе объяснение вовсе не исключает первого.) В-третьих, наконец, в противовес римско-правовым нормам классического времени (в частности, отраженным в том же «Сопоставлении…»[702]), наследование женщиной рассматривается как явление скорее исключительное, чем закономерное, причем «Салическая правда» доводит эту идею до логического завершения, полностью запрещая женщине наследовать земельную часть аллода.

Кажется, что означенные черты сходства вполне объясняют причины использования слова «hereditas» для обозначения аллода — правового явления, изначально возникшего в совершенно иную эпоху и в ином обществе, тем более что и он предстает в сохранившихся текстах отнюдь не в своем автохтонном виде. Хорошо известно, что расселение варваров-франков в римской Галлии, растянувшееся на несколько столетий — от начала их инфильтрации в военную систему Поздней империи до оформления государства Меровингов[703], было неизбежно сопряжено со значимой деформацией всей системы социальных и иных институтов, свойственных варварам в период, предшествовавший Великому переселению народов. (Если, конечно, эти институты вообще когда-либо существовали в каком-либо окончательном, раз и навсегда сложившемся виде; впрочем, это замечание относится далеко не только к варварским народам: строго говоря, вся история институтов не что иное, как пребывание в состоянии постоянных изменений…)

Расселение в римском обществе, со свойственными ему древними и прочными правовыми традициями и устоями хозяйственной жизни, не могло не отразиться и на концепции землевладения, привнесенной варварами в пределы «Orbis Terrarum» — письменная фиксация этой традиции осуществлялась галло-римскими юристами, исходившими из привычных для них римско-правовых представлений. В конечном счете включение термина «аллод» в ту сложную амальгаму, которую представляло собой римское право, действовавшее в провинциях в середине I тыс. (его в литературе принято обозначать термином «вульгарное»[704]), не могло не сопровождаться значительной деформацией его содержания, приспособлением к общему хозяйственно-правовому контексту.

В отечественной научной литературе это явление подробно изучил И.С. Филиппов. Он выдвинул три дополняющих друг друга замечания: 1) факт политического господства германцев способствовал заимствованию слов, имевших прямые эквиваленты в латинском языке; 2) «классическая римская юриспруденция так и не выработала единого понятия о собственности; дихотомия "dominium-proprietas" осложнялась расширительным употреблением термина "possessio", не говоря уже об архаических понятиях типа "mancipium". Это обстоятельство не могло не привлечь внимания к чужому, но более однозначному термину»; 3) «ни dominium, ни proprietas (в отличие от possessio) не обозначали собственность как конкретный объект, характеризуя не вещь, а право на нее. Между тем в юридически упрощенном мире раннего Средневековья, видимо, ощущалась потребность в термине, переносящем представление о праве на саму вещь. Эту нишу и заняло слово alod. Во всяком случае, в большинстве раннесредневековых текстов оно означает именно вещь — чаще всего, конечно, земельное имущество»[705].

В значительной мере эти замечания (за исключением, разумеется, первого) можно уверенно распространить и на причины инкорпорации в правовую терминологию меровингской Галлии слова «hereditas» в его новом значении «наследственное владение». Постепенно оно утрачивало как неразрывную связь с церковной средой, так и характерные черты, изначально свойственные древнееврейскому институту земли-владения-наследства-доли — «nachalah» (если, конечно, последние вообще были сколь-нибудь принципиальны для римско-христианского сознания). Более того, у «нового-старо-го» термина было и своеобразное преимущество перед германским «alod» — укорененность в латиноязычной понятийной системе, внешняя привычность звучания. Поэтому в эдикте короля Нейстрии Хильперика I (ок. 574 г.) слово «hereditas» фигурирует уже с первых строк текста, тогда как «аллод» не упоминается вообще, даже в прямой ссылке на 59-й титул «Салической правды»[706].