Олег Ауров – Город и рыцарство феодальной Кастилии: Сепульведа и Куэльяр в XIII — середине XIV века (страница 45)
В IV в. в том же значении слово «hereditas» используют христианские писатели; в их числе — Илларий из Пуатье (?–368)[674], Руфин Аквилейский (ок. 345 — ок. 410)[675], Евсевий Иероним (347–419/420)[676] и другие. Однако, вероятно, широкому распространению нового значения известного слова способствовало его активное использование в литературном латинском переводе Священного писания, сделанном Иеронимом. Этот перевод принято называть «Вульгата». Как известно, он стал делом жизни писателя, работавшего над ним начиная с 382 г. и до самой смерти, лишь на краткое время отвлекаясь от своего труда[677]. За это время ему удалось не только перевести с греческого на латынь большую часть книг Ветхого и Нового Заветов, но и тщательно сличить первые с их еврейскими прототипами.
В Библии Иеронима слово «hereditas» фигурирует довольно часто — более 180 раз, и в большинстве случаев оно применяется для передачи все того же древнееврейского
Из Священного писания христианское значение слова «hereditas» перешло в сферу права. Первым из памятников, зафиксировавших эту новеллу, как мне известно, является «Закон Божий, или Сопоставление законов Моисеевых и римских» (90-е годы IV или начало V в.). Сложно определиться с тем, какую конкретную версию библейского текста использовал неизвестный автор «Сопоставления…» — «Италу», «Вульгату» или даже Тору, переводившуюся прямо с листа (как считает, например, М.Д. Соломатин[683]). Очевидно, однако, что свою задачу компилятор видел в сопоставлении сакральных обычаев иудеев («Закон Моисеев») с близкими им по тематике положениями сочинений римских юристов — Гая, Павла, Ульпиана, Модестина, Папиниана, Гермогениана, а также Грегория, правоведа времен Диоклетиана и Константина I (306–337).
Анонимный составитель не обошел вниманием и институт наследства, приведя в качестве отправной точки для своего рассуждения фрагмент из Книги Чисел, в котором рассказывается о распоряжении имуществом Салпаада, сына Хеферова. После его смерти не осталось иных наследников, кроме пяти дочерей, — Махлы, Ноа, Хоглы, Милки и Фирцы, обратившихся к Моисею с просьбой о передаче им наследства отца. Господь через Моисея провозгласил, что надо поступить именно так, как они просят. Была установлена и общая очередность наследования: если нет сына, то наследует дочь, если нет дочери — братья покойного, если их нет — братья отца покойного, если нет и их — другой близкий родственник[684].
В 16-м титуле «Сопоставления…» эта норма ставится в один ряд с высказываниями о наследственном праве, содержащимися в сочинениях Гая («Институции»), Павла («Сентенции») и Ульпиана («Книга правил», «Институции»). Библейский же текст пересказывается следующим образом: «(4) И представил Моисей их прошение Господу Богу. (5) И говорил Господь Бог, сказав: (6) "Верно говорили дочери Сальфада, а потому дайте им владение наследством среди братьев их отца. (7) И скажи сыновьям Израиля так: "Если человек умрет, а сыновей у него не было, дайте его наследство его дочери"»[685] (и т. д.). Очевидно, что составитель компиляции стремился сгладить особенности фрагмента библейского текста, проводя общую мысль о том, будто между Законом Моисеевым и законами римлян не существует никаких принципиальных противоречий, но изначальные особенности библейской латинской терминологии полностью убрать все-таки не удается.
Как известно, появление «Сопоставления…» не было изолированным фактом. Его следует связать с постепенной христианизацией Империи, начало которой положили реформы Константина Великого и которая резко ускорилась со времен I Константинопольского собора (380 г.) и реформ Феодосия I Великого (379–395), поставивших язычество вне закона и завершивших превращение христианства в государственную религию[686]. Прямым следствием этих процессов явилось и проникновение элементов христианизации в систему римского права.
Проявлением этой общей тенденции стала и постепенная интеграция термина «hereditas» в его новом значении в повседневную правовую практику. Правда, императорское законодательство этого периода, представленное «Кодексом Феодосия», а также сборниками новелл западных императоров — Валентиниана III (425–455), Майориана (457–461) и Антемия (Анфимия) (467–472), а также восточных — Маркиана (450–457), Либия Севера (461–465) и других, еще не приняло означенной новации. Однако на местах она постепенно утверждалась, изначально, по всей видимости, в связи с обозначением церковных и монастырских владений.
Во всяком случае, именно в этом качестве слово «hereditas» фигурирует в таком универсальном источнике по истории Галлии середины V в., каковым являются письма Сидония Аполлинария (430–485). Так, в письме своему другу Авиту Сидоний касается обстоятельств основания тем базилики в одном из местечек в Оверни («Arverni municipioli»). Там упоминается и о дарении ей земельного владения благочестивой сестры Авита[687]. Однако нет никаких свидетельств о том, значилось ли слово «hereditas» в той дарственной в пользу Церкви, которая была составлена этой женщиной, или это понятие все еще носило неформальный характер и имело хождение лишь в церковной среде.
Иначе говоря, приведенный пример позволяет лишь заключить, что инкорпорация нового термина в понятийную систему вульгарного (провинциального) римского права уже развивалась; однако остается неясным, насколько интенсивным был этот процесс и как далеко он успел зайти. Забегая вперед, замечу, что он достиг своего логического завершения лишь в первые три столетия Средневековья, в том числе и на землях Галлии.
2. От «nachalah» до аллода: понятие «hereditas» за пределами Испании к началу каролингского времени
Мое обращение к галльскому материалу было вынужденным. Период, который отделяет столетия, когда слово «hereditas» в своем новом значении вошло в тексты христианских писателей, от VII в., когда оно прочно утвердилось в западной правовой терминологии (по меньшей мере, на континенте), крайне мало освещается в текстах испанского происхождения. Разумеется, это не означает, что шесть испанских провинций бывшей Западной Империи существовали обособленно от общезападных процессов и тенденций и что в Испании VI в. создавалось меньше текстов, чем, скажем, в соседней Галлии (тем более что последнее весьма спорно). Причины следует искать вовсе не в этом, а в тех специфических политических условиях, которые фиксируются на Пиренейском полуострове в первое «официальное» столетие Средневековья.
Необходимо прежде всего учесть, что VI столетие в Королевстве вестготов, во второй половине V в. распространившем влияние на земли Пиренейского полуострова, было временем жестоких потрясений. Оно началось с разгрома при Пуатье в 506 (или 507) г. и гибели короля Алариха II и продолжилось пресечением династии Балтов и последовавшей за ней волной мятежей и междоусобиц, продолжавшихся до вступления на престол короля Леовигильда (568–586)[688]. Это воистину мучительное рождение Толедского королевства вестготов (567–711/713) не способствовало сохранности архивов, во всяком случае королевских. А господствовавшее положение готов, исповедовавших христианство арианского толка, в той же мере не способствовало сохранности церковных и монастырских архивов (даже несмотря на то, что до 580 г. целенаправленных гонений на ортодоксальных христиан не происходило).
Но главную деструктивную роль сыграли, разумеется, события мусульманской конкисты начала VIII в., уничтожившие значительную часть письменного наследия предшествующего периода. Помимо апокалиптических описаний, принадлежащих современникам[689], весьма показательны сведения, собранные крупнейшим знатоком испанской рукописной традиции М. Диасом-и-Диасом. Обращают на себя внимание как крайняя немногочисленность сохранившихся рукописей вестготской эпохи (даже столь распространенной группы, как библейские и литургические тексты)[690], так и многочисленные свидетельства IX–X вв. о приобретениях за Пиренеями кодексов с сочинениями античных и христианских авторов. Очевидно, что эти тексты отсутствовали даже в таких крупных культурных центрах вестготского времени, как Кордова и Севилья. Лишь со второй половины VIII в. начала постепенно восстанавливаться нормальная деятельность испанских скрипториев как на юге, так и на севере полуострова[691].
Если же мы мысленно переместимся к северу от Пиренеев в тот же период, то обнаружим несколько иную ситуацию с источниками. Прежде всего VI век в истории Галлии отмечен появлением фундаментального историографического памятника, равного которому еще долго не было создано за пределами этого бывшего римского диоцеза. Речь идет об «Истории франков» Григория Флоренция, более известного как Григорий Турский (538/539 — 593/594)[692]. Описывая события истории Галлии 498–591 гг., историк использует и термин «hereditas» в интересующем меня ракурсе. Так, в тексте письма, адресованного аббатисе Радегунде, которая была изгнана Хродехильдой, дочерью короля Хариберта (561–567), из монастыря в Пуатье, оно фигурирует в составе сложной риторической конструкции. Авторы текста — епископы Евфроний, Претекстат, Герман, Феликс, Домициан, Викторий и Домнол, утешая пострадавшую, начинают свое послание с рассуждений о всеблагой природе Господа. Она проявляется в том числе и в деятельности духовных лиц, которых Благочестивый Судья-Господь (