Олег Ауров – Город и рыцарство феодальной Кастилии: Сепульведа и Куэльяр в XIII — середине XIV века (страница 38)

Истоки и характер королевской «sennorío natural» станут предметом подробного исследования в третьем разделе настоящей работы. Пока же ограничусь лишь общими замечаниями, призванными определить характер зависимости консехо «por sennorío», т. е. от сеньоров города, не принадлежавших к кастильским монархам. В литературе получило широкое распространение представление, наиболее полно аргументированное X. Грассотти. Она полагает, что понятие «dominium naturale» (каст, «sennorío natural»; впервые упоминается в середине XII в.[549] в «Хронике Альфонсо VII») отражало статус короля как высшего должностного лица в системе публичной власти, т. е. как власть монарха над подданными — жителями земель в границах его королевства, в противоположность частному характеру вассальносеньориальных связей[550]. Однако этимология слова «natural» противоречит такому представлению.

Она не содержит никаких указаний на публичный характер королевских сеньориальных прав. Так, в тексте «Песни о моем Сиде» определение «natural» встречается достаточно часто, и не только применительно к характеристике королевской сеньории. Причем во всех случаях очевидно его происхождение от слова «natura» — «рождение», в свою очередь, восходящего к глаголу «na(s)çer» — «рождать», «порождать». Эту закономерность подтверждают многочисленные примеры. Так, «de natura somos de los condes de Carrion» — «Мы по рождению из графов каррионских» — говорят о себе противники Сида инфанты Диего и Фернандо. Соответственно, применительно к дочерям Кампеадора используется выражение «sus fijas naturales» — «рожденные им дочери». О верном сподвижнике Руя Диаса Мартине Антолинесе говорится, что он «el Burgales natural» — «родом из Бургоса» и т. д.

Иной перевод всех перечисленных и многих других выражений представляется невозможным. Следовательно, дословный смысл понятия «sennor natural» может быть передан как «сеньор по рождению», т. е. лицо, изначально (а не в силу пожалования вышестоящим сюзереном) обладающее сеньориальными правами. И действительно, эпический король дон Альфонсо из «Песни о моем Сиде» предстает как носитель такого типа сеньориальной власти, который автоматически распространяется на его вассалов. Права же последних обретают юридическую силу лишь после признания их королем-сеньором.

Положения «Королевского фуэро» полностью соответствуют высказанным выше соображениям и позволяют их существенно конкретизировать. Так, один из законов четвертой книги, устанавливая принцип верховенства сеньориальной власти монарха, аргументирует его следующим образом: «…никто не может иметь сеньорию, которая не подчиняется сеньории короля, [ведь последняя] имеет врожденный характер («natural») и в силу этого не может быть утрачена, хотя бы кто-то и захотел выйти из-под ее [власти]…»[551]. На этом основании жестоко каралось любое, даже словесное, посягательство на «sennorío natural»[552].

Теоретически король мог не уступать даже части своих полномочий, и теория отнюдь не находилась в полном противоречии с практикой: монарх всегда сохранял прямую сеньориальную власть над частью территории королевства. Уже упоминалось о том, что такой властью над Куэльяром обладал Санчо IV Храбрый, и аналогичные прерогативы сохранил его сын Фернандо IV. Подобная политика в каждом конкретном случае встречала полную поддержку консехо. Не случайно в 1304 г. по просьбе эстремадурских общин (среди которых была и куэльярская) король даже установил одной из своих привилегий, что более никогда не передаст «ни города, ни деревни, никакого другого владения ни инфанту, ни магнату», а переданное ранее возвратит под свою власть[553].

Однако в полной мере реализовать это пожелание было невозможно. Гораздо чаще король в соответствии с феодальными принципами организации власти уступал часть своих властных прерогатив представителям знати. Такой порядок устанавливало и «Королевское фуэро». После кончины монарха положение «sennor natural» автоматически наследовал его первенец. Все обладатели сеньориальных прав, т. е. части первичной королевской сеньории, были обязаны явиться к новому монарху и совершить «omenage» (facer omenage) в знак признания его власти[554].

Важно понять содержание термина «omenage», имеющего здесь ключевое значение. Прежде всего замечу, что его этимологическая связь с позднелатинскими «hominaticum», «homenaticum», «hominium» (оммаж) очевидна. По данным, собранным каталонским филологом Э. Родон-Бинуэ, этими словами в первую очередь обозначался вассальный контракт. В более широком же смысле понятие может интерпретироваться как отношения зависимости и личной верности, связывавшие вассала с его сеньором с момента принесения оммажа и также как клятва личной верности вассала своему сеньору. Пиренейское происхождение термина несомненно: первое известное его упоминание датируется 978 г., а в 20–50-х годах XI в. он прочно закрепился в понятийной системе каталонского феодального права[555].

Ключевая роль института вассального контракта в системе фиксации скрепленных им взаимных частноправовых обязательств изучена достаточно хорошо[556]. По существу, такие контракты составляли реальный фундамент всей политической системы феодального времени[557]. Добавлю, что ныне политическая организация феодальной эпохи представляется еще более сложной и гетерогенной, чем это считалось прежде; среди прочего она вобрала в себя и некоторые элементы публично-правового характера, унаследованные от античности и раннего Средневековья[558]. Однако решающую роль в системе так называемого феодального государства (если вообще можно констатировать существование государства в римско-правовом смысле применительно к высокому Средневековью) играли все-таки частноправовые узы.

К настоящему времени, когда представления о «нефеодальном» характере средневекового леоно-кастильского общества принадлежат уже прошлому испанской медиевистики, не вызывает удивления факт присутствия института «homagium» (или «hominium») запиренейского типа и в феодальном праве средневековой Кастилии. Оно знало этот институт не позднее XII в. — соответствующий термин фигурирует в тексте «Песни о моем Сиде»[559]. В следующем веке он появляется не только в «Королевском фуэро», но и в нарративных текстах. Так, вассальный ритуал, включающий «homagium» классического типа, упоминается в латинской «Готской истории» (Historia Gótica) Родриго Хименеса де Рада (XIII в.), причем соответствующий эпизод включен хронистом в повествование о предшествующей эпохе: знаменитый кастильский граф Педро Ансурес де Кастро подтверждает свой вассальный статус по отношению к королю Арагона Альфонсо I Воителю (1064–1094). В старокастильской же «Первой всеобщей хронике» (где соответствующий эпизод приводится в дословном переводе) латинское «manu & ore hominium» передается как «pleito e omenaie»[560].

В тот же период в «Семи Партидах» короля Альфонсо X Мудрого (1252–1284) распределение придворных должностей предстает как пожалование феодов в классическом смысле этого понятия. Соответствующая церемония, как и за Пиренеями, включает три основных элемента оформления вассального контракта: «el de immixtio manuum», клятву вассальной верности (знаменитое «fois» французских текстов) и инвеституру (в данном случае в качестве ее объектов выступают символы, соответствующие каждой конкретной должности)[561]. Наконец, следует учесть и тот факт, что в текстах интересующего нас периода выделяется в качестве отдельной традиционная для «Испаний» форма вассального контракта (besamanos), оформление которой сопровождалось ритуальным поцелуем руки сеньора и которая, по меньшей мере с XII в., сосуществовала с феодальным «hominium» классического типа: так, уже упоминавшийся Р. Хименес де Рада использует в соответствующем случае выражение mos Hispanus[562].

«Партиды» фиксируют принципиальное отличие существа двух форм соглашений: в интерпретации кастильского законодателя кастильский оммаж (homenaje) трактуется как прямой аналог французского «тесного оммажа» (hommage lige), предназначенный для фиксации обязательств наиболее прочным образом. В этом смысле вполне естественно и то, что тот же законодатель предписывает использование оммажа-«homenaje» не только для скрепления вассальных обязательств в их классическом виде, но и для наиболее важных обязательств иного рода — «todos los otros pleytos et posturas que los homes ponen etre sí con entención de complirlas»[563]. И мы знаем, что эта норма действовала: в нарративных текстах того времени она упоминается неоднократно[564]. Особую роль института оммажа подчеркивает тот факт, что фиксируемые с его помощью личные (даже невассальные) обязательства носили наследственный характер и не подлежали разрыву. Если же они все-таки нарушались, это обрекало нарушителя на бесчестье и каралось как особо тяжкое преступление. Поэтому лица, принесшие оммаж, стремились к максимально четкому соблюдению если не духа, то буквы взятых на себя обязательств, не желая быть обвиненными в клятвопреступлении[565].

Однако, как уже говорилось, «immixtio manuum» не было единственным правовым инструментом, использовавшимся для оформления отношений вассалитета знати по отношению к королю. Гораздо чаще хронисты подразумевали под словами «homagium»-«omenage» традиционную для Леона и Кастилии форму вассального контракта, включавшую ритуал поцелуя правой руки (или обеих рук) сеньора[566]. Выполняя ту же функцию, что и оммаж запиренейского образца, «испанский обычай» (mos Hispanus, costumbre de Espanna) был крайне широко распространен на рубеже XIII–XIV вв. и сохранялся, по меньшей мере, до начала эпохи Трастамара. Фиксировавшиеся таким образом обязательства сторон не носили наследственного характера и прекращались со смертью сеньора (в том числе короля). Соответственно, каждый новый монарх — сеньор по рождению — должен был оформлять их вновь. Как правило, в каждом конкретном случае за принесением оммажа (непосредственно или через представителя) следовала передача вассалу его же собственных владений. Однако, будучи полученными «de manu regis», они приобретали иное правовое качество, поскольку являлись вознаграждением за службу уже новому сеньору[567].