Олег Ауров – Город и рыцарство феодальной Кастилии: Сепульведа и Куэльяр в XIII — середине XIV века (страница 20)

Но в наибольшей степени фискальная автономия городов отражалась в назначении и взимании городских платежей, находившихся в неотъемлемой компетенции городских советов. На полученные от них средства содержались городские власти и милиция, а также объекты, входившие в сферу ответственности города по договоренности с сеньором. К таким объектам относились городские укрепления, рынки, школы, госпитали, приюты и другие[283]. Муниципальные доходы стекались в собственную, независимую от сеньора, городскую казну. О ее знаковой роли говорит уже то, что, в частности, в системе северофранцузской коммуны наличие особого сундука (arca communis), в котором наряду с документами (в том числе и фискальными регистрами) хранилась казна, выступало в качестве одного из важнейших символов автономной юрисдикции. Этот сундук находился в помещении ратуши или в зале при колокольне, а ключи от него хранили мэр и члены городского совета[284].

Мэр и советники естественным образом осуществляли руководящие и контрольные функции в фискальной сфере. Под их непосредственным контролем находились все сферы муниципальных доходов. Лишь в экстраординарных случаях, когда проблема взимания конкретного (главным образом — королевского) платежа являлась особенно болезненной, мэр и советники решали вопрос о созыве общего собрания горожан для акламации вариантов ее решения. Наконец, при непосредственном участии мэра как военного руководителя коммунальной милиции взимались королевские военные платежи, которыми в течение XIII в. постепенно заменилось непосредственное предоставление военной службы со стороны коммуны.

Помимо мэра и советников, в северофранцузских коммунах существовали специальные магистраты, ведавшие доходами и расходами коммуны: местный казначей, аржантье (argentarius) и депансе (despensarius), которых иногда было несколько и которые назначались, как правило, из числа городских советников или нотариев. Кроме того, в некоторых случаях независимо от них из числа состоятельных горожан избирались специальные комиссии[285]. В южнофранцузских городах, в которых установился режим консулата, фискальная сфера регулировалась в рамках муниципальной автономии по схожей системе. Высшие функции здесь принадлежали консулам, которые фиксировали общие суммы тальи (платежа с имущества) и назначали специальных должностных лиц — эстиматоров, определявших персональные квоты внесения платежа, собиравших доходы и договаривавшихся о займах. Иногда для составления кадастра назначалась комиссия в составе двух консулов и персонально назначенных членов городского совета, глав ремесленных корпораций и других лиц.

Сфера делопроизводства вменялась в обязанность городскому казначею («clavarius», дословно «ключник»), учитывавшему суммы, которые поступали от платежей и штрафов, и отвечавшему за ведение регистров доходов и расходов. В некоторых городах существовала также вспомогательная должность «субказначея» (subclavarius). Заметим, что само название указанных должностей свидетельствует о хранении занимающими их лицами ключей от такого же сундука с городской казной, который существовал и в северофранцузских городах-коммунах. Подобно последним же, в экстраординарных случаях для решения вопросов взимания и раскладки особо значительных платежей консулы созывали общее собрание горожан[286].

Города, не имевшие коммунального статуса, пользовались более узкими правами и в фискальной сфере. Однако по своему общему характеру механизм регулирования этой сферы не имел принципиальных отличий. Так, в вольных городах Фландрии взимание платежей и контроль за расходованием муниципальных доходов возлагались на коллегии эшевенов — полноценные городские советы, хотя и действовавшие под председательством графских бальи[287]. В средневековых городах Англии уже в XII в. сборщики королевских платежей (ривы) повсеместно назначались из горожан. В XIII–XIV вв. сформировалась система собственно городских должностных лиц, ведавших податями, — счетоводов (из профессиональных юристов), а также особых сборщиков платежей. Все они находились под контролем мэра и советников. Таким образом, различия конкретных форм управления и статусов самоуправляющихся городов не касались единства принципа фискальной автономии.

Рассмотренные выше ключевые сферы муниципальной автономии[288] не могли быть реализованы при отсутствии дееспособных органов городской власти. Такие органы и в период античности, и в период Средневековья могли быть лишь коллегиальными. Однако свойственный им принцип коллегиальности не только не означал демократичности городских учреждений, но и прямо противостоял ей. Прежде всего, само его появление было не следствием инициативы снизу, а пожалования сверху.

Так, в качестве причины широкого распространения римской муниципальной организации в современном антиковедении выдвигается инициатива олицетворявшейся Римом центральной власти. В конечном итоге лишь привлечение состоятельных провинциалов к управлению на местах позволило контролировать народы огромной державы теми ограниченными военными и административными средствами, которые находились в распоряжении римских властей[289].

Возникавшие после окончания краткого периода открытого военного грабежа, следовавшего за моментом завоевания, муниципальные учреждения строились на олигархических основах, свойственных, как известно, и римской политической традиции. В качестве носителей основной власти в римских свободных городах выступал отнюдь не коллектив местных граждан (populus), а наиболее состоятельная часть местного населения, составлявшая курию (ordo decurionum, curia) — своеобразную уменьшенную копию римского сената. Таким образом, участие простых граждан в муниципальной жизни сводилось лишь к косвенным формам влияния. Оно было направлено главным образом на предотвращение чрезмерной замкнутости слоя куриалов, которая препятствовала эффективному осуществлению его функций в не меньшей степени, чем излишняя открытость, подрывавшая внутреннюю стабильность.

Курии комплектовались главным образом путем кооптации, а не в результате прямых выборов. Немалое значение имело также прямое принуждение к вступлению в число декурионов, которое было четко выражено уже в эпоху ранней империи, и в полной мере сохранилось в период Домината[290]. Неся широкий комплекс общественных повинностей (munus), декурионы вместе и неразрывно с этим обретали и право на почести — honor. Они гарантировали своим имуществом сбор налогов с сограждан, контролировали расходование муниципальных средств, а также представляли и защищали интересы муниципия вовне, перед лицом наместника провинции или даже самого императора, действуя от лица курии как олицетворения муниципальной власти[291].

Тот же, дарованный, характер муниципальной автономии был свойствен и средневековым институтам городского самоуправления. Как и античные, они были результатом не столько борьбы горожан за свои права, сколько следствием компромисса[292]. Истоки средневековой системы местного самоуправления восходят к двум параллельно развивавшимся процессам. Первый из них — прогрессирующее дробление и приватизация власти, свойственные периоду X–XI вв. и имевшие следствием утверждение феодальных институтов классического типа. Второй, так называемое экономическое возрождение X–XI вв., — резкое ускорение темпов развития торговли и ремесла, которое вело к формированию все более влиятельной социальной группы купечества и повышению роли средних, ремесленных, слоев городского населения[293].

Итогом первого из указанных процессов стало ослабление центральной власти, выгодное мелким и средним феодальным сеньорам, в том числе и сеньорам городов и их представителям (речь идет главным образом о виконтах в городах, принадлежавших светским сеньорам, и о видамах в епископских городах). Все эти сеньоры лишились возможности использования внешних ресурсов для реализации своей власти и вынуждены были в большей степени, чем ранее, лицом к лицу выстраивать отношения с управляемыми. Следствием второго процесса стало формирование широкой системы гильдий и братств, постепенно превратившихся в инструменты выражения корпоративных интересов городской верхушки, прежде всего купечества. Таким образом, естественное развитие событий стимулировало сотрудничество обеих социальных сил на основе принципа компромисса, направленного на достижение наиболее рациональных форм организации власти на местах.

В конечном итоге система муниципальных учреждений, выросшая из этого компромисса, изначально была олигархической. Важно отметить, что становление этой системы сопровождалось упадком значения общих собраний, объединявших всех полноправных горожан. На этот факт в конце XIX в. указывал французский историк А. Люшер, полемизировавший со своим предшественником О. Тьерри[294]. Последний считал такие собрания главным источником власти в средневековых коммунальных учреждениях Франции и отражением их демократического характера (вслед за ним эту идею воспринял и А. Эркулану).

В противовес этому А. Люшер показал ограниченность роли общегородских сходов в XIII — начале XIV в. Собиравшиеся в экстраординарных случаях, они обеспечивали публичность введения в должность муниципальных магистратов и оглашения наиболее важных актов. В иной, стабильной, ситуации институт собрания не мог играть существенной роли. Эти оценки получили всеобщее признание и развитие в современной историографии. Общепризнанно, что не широкие по составу собрания, а коллегиальные городские советы занимали центральное место в муниципальной организации Средневековья[295].